Новият завет на нашия Господ Иисус Христос в новия руски превод на К.П. Победоносцев

Первое издание перевода новозаветных книг, подготовленного К.П. Победоносцевым , вышло в 1906 году, второе издание – в год смерти переводчика. Победоносцев назвал этот труд своим «завещанием русскому читателю». По словам Победоносцева, переводить на обыденный русский язык славянскую речь Евангелия значит портить её, а «перекладывать её перефразировкой – значит обезображивать её с опасностью опошлить чистое и принизить возвышенное». Тем не менее, Победоносцев признавал необходимость иметь русский перевод Евангелия. Свой перевод он считал первым опытом, который сам переводчик признавал несовершенным, а стоявшую перед ним задачу – чрезвычайно трудной. Победоносцев стремился не менять без особой нужды оборот и построение славянской фразы, сближая свой перевод с церковнославянским текстом. Он придавал большое значение гармонии фразы, слышимой в церкви. Эта гармония зависит, среди прочего, от созвучия в сопоставлении слов. При изменении конструкции фразы нередко нарушается эта гармония. В переводе Нового Завета, выполненном Победоносцевым, максимально совмещена русская и церковнославянская лексика. Синодальный перевод Нового Завета Победоносцев оценил отрицательно, что побудило его взяться за новый перевод. Так называемый Синодальный перевод Нового Завета осуществлялся с греческого текста. В настоящее время это единственный перевод Нового Завета на русский язык, признаваемый в церковной практике (издан в начале 1860-х гг.). В предисловии к изданию Победоносцев объясняет принципы, которыми он руководствовался при работе над языком своего перевода. Наименьшей языковой переработке подвергся текст Деяний и посланий апостольских. В предисловии Победоносцев приводит примеры правки, внесенной им в новозаветный текст. Например, фразу «осмеян волхвами» он заменяет на церковнославянское «поруган волхвами», «прощение грехов» на «оставление грехов», «громкий голос» на «глас велий». На работу по переводу Нового Завета у Победоносцева ушло два года. Еще в 1892 году обер-прокурора Святейшего Синода К.П. Победоносцев обратился к ректорам духовных академий с просьбой дать анализ неточностей славянского и русского переводов Нового Завета. Ректор Петербургской Духовной Академии епископ Выборгский Антоний (Вадковский) поручил эту задачу Н.Н. Глубоковскому . Впоследствии рукопись Глубоковского К.П. Победоносцев использовал при составлении собственного перевода Нового Завета. Константин Петрович Победоносцев (1827–1907) – русский государственный деятель, юрист, обер-прокурор Синода. Сын профессора Московского университета. Окончил училище правоведения. Служил чиновником в департаментах Сената. В 1860–1865 гг. профессор кафедры гражданского права в Московском университете. С 1868 г. сенатор, с 1872 г. член Государственного Совета, в 1880–1905 г.г. – обер-прокурор Синода. Преподавал законоведение великим князьям, в том числе будущим императорам Александру III и Николаю II, на которых имел большое влияние. Автор Манифеста 29 апреля 1881 г. об укреплении самодержавия. Вдохновитель крайней реакции. Противник западноевропейской культуры и буржуазных форм общественной жизни. На посту обер-прокурора Синода преследовал раскольников и сектантов, притеснял земскую школу и насаждал церковную. После издания Манифеста 17 октября 1905 г. вышел в отставку. Православные люди знакомы с апостольскими посланиями и Книгою Деяний главным образом по церковным чтениям. Но чтения эти, расположенные в богослужении по зачалам, представляются в виде отрывков из цельного текста, и во многих случаях мало понятны без связи с остальными частями целого послания. Домашнее же чтение посланий, не для всех и доступное, для многих затруднительно, вследствие того, что речь, расположенная отдельными стихами, составляет буквальный перевод с греческого словосложения и расположена бывает в длинных фразах и периодах, несвойственных русскому словосложению, следовательно затруднительна бывает для понимания: читателю приходится, переходя от одного стиха к другому, отыскивать взаимную между ними связь и вдумываться в идею, связующую совокупность фраз. Притом нередко встречаются читателю слова и термины, мало для него понятные. Настоящий перевод посланий имеет целью представить их в изложении, устраняющем по возможности эти затруднения, и облегчить благочестивому читателю разумение священного текста в домашнем чтении. Внимательные читатели рассудят, насколько этот первый опыт удовлетворяет своему назначению. Опыт к усовершенствованию перевода на русский язык священных книг Нового Завета Наш церковнославянский язык – великое сокровище нашего духа, драгоценный источник и вдохновитель нашей родной речи. Сила его, выразительность, глубина мысли, в нем отражающейся, гармония его созвучий и построения всей речи – создают красоту его, неподражаемую. И на этом языке вдохновенные творцы его, сами воспитанные на красоте и силе эллинской речи, дали нам книги Священного Писания, дали нам святое Евангелие. И всякое слово этой книги, изо дня в день читаемое в церкви, – знакомое, родное, понятное всякому воспитанному в церкви русскому человеку. Язык святого Евангелия исполнен такой высокой простоты, и каждое слово в нем, и каждая речь в целости своей исполнена такого священного значения и такой священной памяти, что, казалось бы, нет никакой надобности переводить его на нашу обыденную речь, на тот язык, на котором мы говорим, на котором сочиняются книги нашей так называемой литературы. Переводить на этот язык славянскую речь Евангелия – значит портить её; а перекладывать её перефразировкой – значит обезображивать её с опасностью опошлить чистое и принизить возвышенное. Признано, однако, нужным иметь русский перевод Евангелия, и сделан первый опыт, который, по трудности этого дела, конечно, не мог быть совершенным. Необходимо продолжать эти опыты, доколе мы не получим перевод на языке достойном славянского подлинника, на языке, который не тревожил бы уха знакомого с гармонией церковного чтения. Значительного успеха можно было ожидать – и не напрасно ожидали – от перевода Жуковского. Он был знаток русской речи – не одного только книжного склада, понимал умом и сердцем красоту славянского языка и обладал умением чуять и находить гармонию слова. Все эти качества отразились на переводе Жуковского. Теперь почитаю нелишним предложить новый опыт перевода святого Евангелия. Считаю полезным указать при сем некоторые соображения, коими я руководствовался. Думаю, что не следует менять, без особой нужды, оборот и построение славянской фразы, а следует, где возможно, к нему применяться. Очень много означает гармония фразы, какую мы слышим в церкви: она зависит от созвучия в сопоставлении слов и в особенности в заключительном звуке; меняя конструкцию, мы нередко нарушаем эту гармонию, а для соблюдения её в каком бы то ни было писании, следует сочинять фразу не мыслию только, но и слухом. Напрасно во многих случаях избегать в русском переводе славянских слов и речений, когда они в известном тоне употребительны и в русской речи и всем понятны. Для чего, например, там, где с полным достоинством употребляется в славянском да , ставить русское потому что из разговорной речи (наприм. Ин.1:8, 9:3, 10:17 )? а где возможно, приличнее нежели потому что употреблять поелику . Для чего устранять всем знакомое и понятное того ради ? Для чего пестрить взятую со славянского евангельскую речь негармоничным и неуклюжим который ? Есть возможность вместо этого – с изменением оборота – ставить он , кто , или прибегать к употребительному что ( Ин.9:8–24 ). А в Ин.17:6 весьма неудобно слышать слово которых , и кажется приличнее оставить тут ихже , а в Ин.1:47 совершенно достойно оставить в немже . Ин.5:45, 6:51 . Для чего заменять всюду сей разговорным этот ? Для чего грядущее всюду заменять будущим (едва ли по смыслу и соответственным термином), или грядущаго – идущим ? Тут приходится различать, которое слово по предмету речи приличнее. Ин.1:36–47 . Для чего там, где можно прибегнуть к простому выражению, ставить книжное, искусственное, не простое, а абстрактное слово: имеет , имеют ? В Ин.13:25 слово перси кажется приличнее оставить. Заменяя слово другим, ходячим в разговоре, мы рискуем изменить или ослабить смысл употребляемого в священном тексте термина, – так, например, ставя узнал вместо уразумел , делать вместо творить , примут вместо обрящут , знал вместо ведал , совершенно вместо исполнено , берёт вместо вземлет , увидишь вместо узришь , разрушить вместо разорить , объяви вместо исповеда , странно вместо жестоко , друзья вместо други , служители вместо слуги , объявил вместо поведал . И во множестве случаев нет никакой нужды в этой замене, от которой речь нисколько не становится понятнее, а только вульгаризируется. Доброе вино гораздо выразительнее, да и проще нежели хорошее ; соблюл гораздо точнее, нежели сберег во Ин.2:10 . Вервие нет надобности заменять из ходячей речи веревкой . Слово знамение приличнее оставить вместо чудо ; но в иных местах чудо приличнее по обстановке речи. Слово знаменовал едва ли удобно заменять словами положил печать Ин.6:27 ; или Ин.12:33 . Слово подобает незачем заменять там, где оно достойнее. Ин.9:4 . Не для чего студенец заменять колодезем и корабль – лодкой ; даже приличнее вместо лодки ладья . Слово не обинуясь , употребительное у нас и в обычной речи, заменять не для чего. Ин.10:24 . Искони столь же понятно, как и изначала . Заменять очи глазами не везде соответственно. Слово жена едва ли удобно заменять словом женщина . Влача ладью – во всяком случае достойнее слова таща . Слово глаголы во многих случаях приличнее оставить, равно как и вопрошает приличнее, нежели спрашивает . Во фразе: «Доколе души наши вземлеши?» вместо вземлеши употребляют тревожишь , не заменяя деланою фразой: держишь в недоумении . Ин.10:24 . Воспомянет о Духе Святом приличнее сказать, нежели напомнит . Еще Ин.14:26 . Возведя очи горе – едва ли нужно заменять словами: возведя к небу . Ин.11:41 . В некоторых местах, думается, слова сый и паки могут быть оставлены. Ин.1:18, 2:13 . В некоторых местах казалось удобнее оставить без замены славянские обороты, для всех понятные, когда все привыкли слышать их, и они выразительны, например: за слово ( Ин.15:3 ); лучше не заменять это фразой: чрез слово . О сем тоже приличнее во многих местах оставить. При соображении о том, где следует оставить слово славянского текста и где заменить его ходячим словом, необходимо, думаю, различать, о чём идет речь, и чьи это слова: Иисуса Христа, евангелиста или лиц из народа. Думаю, что иные слова греческие – знакомые, а иногда и любезные слышащим Евангелие, – лучше оставить, изъяснив их, если угодно, переводом в подстрочном примечании. Таковы, например: архитриклин , алектор , лентион (не переводя его чрез полотенце ). Вам может быть интересно: