1845 г.

4 апреля. Написанный митрополитом Филаретом протокол заседания комитета об издании назидательных книг для народного чтения В заседании комитета о издании назидательных книг для народного чтения, Протокол подписали: Филарет, митрополит московский, Иосиф, епископ дмитровский 166 ; успенский протопресвитер Василий Платонов; параскевиевский протоиерей Петр Покровский 167 ; николоямский священник Василий Благовещенский; камергер статский советник князь Леонид Голицын; камеръюнкер граф Михаил Толстой ; член Василий Коптев 168 . 7 мая. Письмо митрополита Филарета к обер-прокурору Святейшего Синода, графу Н.А. Протасову, с мнением о составленном особым комитетом конспекте нравственного богословия Возвращая при сем вашему сиятельству конспект нравственного богословия, присовокупляю мои на оный замечания. Из них, по моему мнению, должно произойти заключение, что конспект требует в некоторых частях пересмотра и усовершения. Замечания на конспект нравственного богословия I. Во введении к сей науке сказано, что она разделяется на две существенные части ; а под конец той же статьи исчисляются уже не две, а три части. Лучше было бы ясным выводом определить прямо три части, и не допустить сбивчивости и противоречия в числах. II. Наименования этики общей и этики частной не довольно соответствуют сим частям науки. Возьмем для сравнения план латинского богослова Шенкеля 169 . Учение об обязанновостях к Богу, себе и ближнему, которое здесь названо этикой частной , он называет этикой общей, а этикой частной называет учение о должностях, относящихся к особенным состояниям и званиям, например, о должностях родителей, господь, воинов, клира. Здесь приложение наименований общего и частного ясно. Не так в терминологии конспекта. Под заглавием этики частной встречается часть конспекта, имеющая заглавие: обязанности общие , и потом уже: обязанности частные . Это несколько сбивчиво. Отношение между так названной в конспекте этикой общей и этикой частной не есть точно то, какое между общим и частным . В так названной частной этике есть понятия весьма общие, например, понятия обязанностей к Богу; и в так названной общей этике есть понятия весьма частные например, понятия совести мнительной (conscientia scrupulosa), о состоянии самообольщения. Следовательно, терминология не вполне точна. Так названная этика общая заключает в себе не столько этику, или правоучение, сколько приготовительные к ней и предполагаемые в ней основные понятия, каковы суть: закон, свободная воля, совесть, благодатная помощь, нравственное действие. Впрочем, сии неточности не надлежит совсем поставить в вину конспекту, но частью и предмету недовольно покарающемуся учёной архитектонике. Но желательно, чтобы поискали более точного и ясного построения частей богословия деятельного. Следующая терминология, не переменяя плана, кажется, представить менее сбивчивости: 1 . Богословие деятельное основное. III. В 1 отделении этики общей назначается учение о законе откровенном или христианском , и далее показываются виды сего закона: закон ветхозаветный и новозаветный . И здесь терминология сбивчивая. Понятие закона откровенного есть родовое, а понятие закона христианского в отношении к оному есть видовое, равнозначащее с понятием закона новозаветного . IV. В отделении 2, под заглавием: о силах необходимых для исполнения нравственного закона , говорится о совести и о воле . Здесь есть не полнота. Здравый разум есть также сила необходимая для исполнения нравственного закона. Ибо существо, не имеющее разума, не может исполнять нравственного закона. И есть нужда в науке нравственности говорить об отношении разума к действиям нравственным по состоянию его в падшем человеке в отношении к познанию нравственного закона. V. Отделение 3 говорит о действиях сообразных с нравственным законом , или о добродетелях . И здесь есть неточность в терминологии. Добродетель не есть действие , а навык добрых действий . Конспект поправляет себя, когда говорит далее о добродетели , а не о добродетелях . Добродетели в частности принадлежат более к частной, нежели к общей ифике. VI. В отделении 4 объявляются главные правила при применении действий . Но какие? поскольку на сие нет и намека, то нельзя с точностью определить достоинства учения и небеспечно то, чтобы конспект был верным руководством наставникам. Сие замечание может быть сделано неоднократно, при чтении конспекта. VII. В приписании веры исключительно уму, любви-воле , надежды-сердцу , недостает строгой точности. Слово Христово повелевает любить Бога не только волею , но и умом , и сердцем . По апостолу, сердцем веруется в правду. VIII. Скептицизм не то, что колебание в вере и индифферентизм значит более, нежели холодность в вере . IX. Что такое надежда порочная, не понятно. X. Молитва отнесена решительно ко внешнему Богослужению также не с строгою точностью. Катехизис Святейшего Синода не без основания относит к внутреннему Богослужению действия молитвы, собственно духовные, как-то, призывать Бога, благодарить Его. XI. Предлагается священие времен, мест и действий . Здесь есть не полнота. Под сие разделение не подходит, например, благоговение к Божественному телу и крови Христовой в таинстве, и почитание икон. Икона не есть ни время, ни место, ни действие, а предмет . XII. Что исповедание Бога признано действием экстраординарным (extraordinaria), сего нельзя признать точным. Есть обязанность исповедовать Бога ординарная и ежедневная. Сию обязанность исполнять повелевает церковь , когда повелевает ежедневно в церкви читать исповедание веры, или иначе символ веры . XIII. Учение о монашестве не свойственнее ли отнести к аскетике? XIV. В учении об обязанностях к Пресвятой Богородице упоминается обязанность чтить Её иконы . Почему же конспект учит чтить иконы Пресвятой Богородицы, а не учит чтить иконы Христа Спасителя? XV. Обязанность внимать и покоряться внушениям ангела хранителя предполагает, что сии внушения всякому ясно известны, дабы могла быть исполняема обязанность. Но все ли способны ясно слышать и различить, что говорит им ангел хранитель? XVI. Обязанности к ближним предлагаются в конспекте прежде обязанностей к себе . Но, как по учению христианскому, любить ближнего должно как самого себя, и следовательно через понятие об обязанностях к себе должно прийти к понятию об обязанностях к ближнему: то учение об обязанностях к себе должно предшествовать. XVII. Прежде предлагаются обязанности к ближним, как христианам , потом как людям . Лучше наоборот. Общее должно предшествовать частному. XVIII. В указании обязанностей к православным живым: веровать вместе с ними так, как учит св. церковь , есть нечто неудовлетворительное. Почему отнесено сие только к живым? Не должно ли также, и ещё не важнее ли, веровать вместе с умершими, например, со святыми отцами? Веровать – есть обязанность к Богу, а не к ближнему. XIX. Упоминается об обязанностях к членам церкви представительной, или пастырям . Имеем наименования пастырей, священноначалия, святых соборов, святых отцов: нужно ли ещё искусственное наименование церкви представительной? И удобно ли употреблять оное тогда, как понятие представительного запутано и превращено употреблением и злоупотреблением в другом роде предметов? Не свойственнее ли заменить оное наименованием церкви священноначальствующей , в отличие от собирательной (collectiva)? XX. Первая обязанность ко всем умершим, по конспекту, есть отдавать им последний долг по уставу церкви. Это значит, что обязанность к умершим состоит в исполнении последней обязанности к умершим. Не такого языка требует наука. Тому же замечанию подлежит выражение: приносить милостыни. XXI. Обязанность к умершим – не злословить . А о живых сего не сказано. Значит ли сие, что есть обязанность не злословить умерших, а не злословить живых обязанности нет? XXII. Обязанность к неправославным – не чуждаться их . Сие может быть допускаемо, иногда советуемо, для благих целей, а общей и необходимой обязанности на сие нет. Апостол ( 2Ин.10 ) отвергает сию обязанность, когда говорит: и радоваться ему не глаголите . XXIII. Уважение к самому себе и любовь к себе , должны ли быть предлагаемы, как обязанности , или предполагаемы в надлежащей степени, как естественные чувствования, сие предлагается соображению составителей конспекта. Слово Божие предлагает заповедь: возлюбишь ближняго твоего, яко сам себе , предполагая любовь к себе естественно существующей и известной, и потому, не предлагая особой заповеди: люби себя. Уважение к себе так близко к гордости, и так неудобосогласимо с смирением, любовь к себе так близка к самолюбию, что, кажется, осторожнее было бы, вместо их, в обязанность поставить: 1) в отношении к жизни, как дару и собственности Божией; 2) в отношении к достоинству человека, как созданного по образу Божию; 3) в отношении к благосостоянию, как средству для двух предшествующих видов самоохранения. Если ифика не находит нужным формально провозглашать обязанность есть и пить: более ли нужно формально провозглашать обязанность любить себя? XXIV. Отношение обязанности сохранять жизнь к одному телу унижает важность сей обязанности. Не сохранение жизни если есть нарушение важной обязанности потому, что не по порядку природы разрушается тленное тело, то кольми паче потому, что душа оставляет временную, не в порядке провидения Божия, жизнь и бедственно для жизни бессмертной. XXV. В правилах для употребления конспекта, также как при конспекте догматического богословия, встречается суждение об употреблявшихся до ныне учебных книгах по нравственному богословию, что они близки к системам иностранным, которые все проникнуты духом своего вероисповедания, а некоторые и так называемым рационализмом . Посему замечание, сделанное по сему предмету на конспект догматический, относится и сюда. И трудно угадать на какие книги метить суждение конспекта. Приходят на память Theophylacti 170 de agendis, черты деятельного учения, сочинение протоиерея Кочетова 171 и подобное о обязанностях христианских, протоиерея Бажанова 172 . Сии книги заслуживали бы, чтобы их оградить от всеобщего нарекания или подозрения в неправославии бросаемого конспектом на все учебные книги по нравственному Богословию без изъятия 173 . 9 мая. Письмо митрополита Филарета к обер-прокурору Святейшего Синода, графу Н.А. Протасову, с мнением о составленном особым комитетом конспекте пастырского богословия Возвращая при сем вашему сиятельству конспект пастырскаго богословия, присовокупляю мои на оный замечания. Конспект сей, по моему мнению, не может быть употреблен с желаемою пользою и удобством, чему причиною особенно указания на книгу Гифтшица 174 , не к православному исповеданию приспособленную, и по местам проникнутую духом неправославия и суемудрия. Да и нет нужды в сей книге: потому что православное сочинение «о должностях пресвитеров приходских» во всех отношениях выше книги Гифтшица. Оно приспособлено к православной церкви, проникнуто духом слова Божия и святых отец, и образует приходского пастыря не только правилами благоразумия и благочиния, но истинно духовными и душеспасительными наставлениями. Несколько устаревшее изложение не составляет важного недостатка. Посему и при введении новых конспектов догматического и нравственного богословия руководством для преподавания пастырского богословия в семинариях может быть оставлено сочинение о должностях пресвитеров приходских. Если же и признано будет полезным составить новую учебную книгу: то надобно составить правильный конспект с устранением влияния на него книги Гифтшица. Замечания на конспект пастырского богословия. 1) В сем конспекте указываются для наставников, между прочим, параграфы книги: правило преподавания пастырской богословии Гифтшица . Следственно, сия книга принимается почти классическою, или по крайней мере вспомогательною. Если на какую книгу, по справедливости, может падать встреченное в предшествовавших конспектах обвинение в близости к иностранным системам, в духе чуждом православию, частию даже в рационализме: то на сию книгу Гифтшица, которую конспект одобряет. В доказательство последней части замечания представляется сказанное части 1, отделения 1, в 8 параграфе: нравственность есть главное содержание библии . Это мысль рационалистическая. Православная богословия учит, что главное содержание библии есть вера в воплощенного Сына Божия, Иисуса Христа, Искупителя мира. Отделение 1, параграф 49, представляет образец также неправославного мудрования о чудесах. Там сказано: «крепко «вверяй, яко всепремудрый воли человеков не подвластен «есть, яко он по их произволению без важных причин, «до всего рода человеческого относящихся, от обыкновенного «порядка никогда не отступает». Сим допускается возможность только таких чудес, которые совершаются по причинам до всего рода человеческого относящимся : следственно отвергаются чудеса, совершаемые для блага и спасения некоторых людей в частности, каковыми чудесами исполнены сказания о житиях святых. Тут же, в параграфе 50, о беснованиях сочинитель изъясняется так, что признает под сим именем только обманы и действия воображения, а не признает действительных событий, хотя о них свидетельствует Евангелие. Отделения 3, в параграфе 79, сочинитель о исцеленных бесноуемых, упоминаемых в Евангелии, изъясняется с сомнением, говоря: «какие бы где ни были мнения о действительном бесновании во времена Христовы и Апостолов, но «в наши дни, вообще речи, может полагать, яко такие лица «хотят лгать, или имеют не здравое и расстроенное воображение». В параграфе 76, также предлагается мудрствование не Евангельское. Там сказано: «Евангелие ничего не повелевает, что разуму есть противно, и чего не советовала бы «нам равно и естественная мудрость в особливых обстоятельствах, до коих сии места касаются». Первая половина сего положения справедлива, а другая нет. Если бы естественная мудрость равно повелевала всё то, что́ повелевает Евангелие: то для чего нужно было бы Евангелие? Давала ли когда-нибудь естественная мудрость повеление отвергнуться себя и взять крест, и идти за Христом? В не малом числе и других местах книга сия представляет, не совсем открытые, но довольно приметные начатки духа самоназванной философии восемнадцатого века. При предложении о должностях веры , для удаления от не прямых путей , книга сия полагает главное дело не в последовании слову Божию, а в основательной науке , особливо в чистой нравственной философии . (Отд. I, парагр. 67), она остерегает, как от беды, от сильного презрения всех земных увеселений (парагр. 73). Скрытным образом она отвергает христианское подвижничество, причисляя к не правым способам добродетели телесное отлучение от человеческого сожития (парагр. 79). Посему и святого Павла Фивейского 175 , святого Антония Великого 176 и множество святых мужей надлежало бы обвинить в употреблении не правых способов добродетели. В проповедях на празднуемые дни святых, она велит похвалять только истинные добродетели, а не немощи, или странные мысли, кои мужам известные заслуги конечно суть простительны (отд. 2, парагр. 129). Сообразен ли с достоинством святых сей критический взгляд на их жития, располагающий выискивать в них недостатки и странные мысли ? При уверенности в православии составителя конспекта надлежит заключить, что он одобрил сию книгу, как образцовую, не прочитав её от начала до конца внимательно. II. Должность править приходом конспект исключать из пастырской богословии, и относить к каноническому праву. Здесь предлагается на рассуждение, что полезнее, заставить ли приходского священника изучать обширную науку канонического права, чтобы в ней найти для себя нужную частицу, – наставление править приходом? Или вместить сие наставление в пастырскую богословию, и за тем каноническое право отнести к высшему академическому образованию? III. Чтобы судить о полноте конспекта, можно взять в пример близкий вниманию и нужный вопрос: часто ли священник должен священнодействовать? В конспекте нет на сие указания, хотя и можно было вспомнить о сем при книге Гифтшица, который решить сей вопрос только по латински (ч. 2, отд. 1, парагр. 19). IV. В некоторых статьях конспект говорит уже не как конспект, а как самая книга. Правильно и благочестиво требует от священнодействующего теплых молитв, чистоты духовной и телесной, благоговения и назидательности, чтобы не погрешить пред Богом, и не произвести вредного впечатления на присутствующих. Но какая была польза указывать при сем на Гифтшица (ч. 2, ст. 1, парагр. 6), который учит вести себя благоговейно только по той причине, что сие нужно для содержания в потребном внимании народа , а забывает о том, что сие должно соблюдать по долгу и чувству сердца пред Богом? V. Вообще конспект сей не представляет такой систематической стройности, как два предшествовавшие. И естественно сему быть: потому что он есть извлечение из двух книг разного состава и разного характера. Трудно обещать правильный и удобный ход учению по такому руководству. И как будут пользоваться книгою Гифтшица? По всей вероятности она должна быть весьма редка. Перепечатать ее, без очищения, и мыслей и языка перевода, было бы не полезно, а вредно. Труд, потребный на ее переделание, лучше употребить прямо на составление пастырской богословии, без раболепства иностранной системе 177 . 2 сентября. Письмо митрополита Филарета к обер-прокурору Святейшего Синода, графу Н.А. Протасову, с мнением о конспектах: а) введения в православное богословие и б) догматического богословия, исправленных особым комитетом по замечаниям митрополита Возвращая вашему сиятельству исправленные и, по исправлении, ко мне препровожденные конспекты введения в православное богословие и догматического богословия, по которым вам, милостивый государь, угодно было требовать моего заключения, не без затруднения приступаю к исполнению требования, потому что вижу себя в необходимости в другой раз не во всём, хотя не во многом, согласиться с конспектами. Сделанные исправления, кроме одного, тем местам конспектов, в которых они сделаны, доставили, по моему мнению, более прежнего удовлетворительный вид. На одно же исправленное место, именно, на определение богословия деятельного нужным представилось предложить новое замечание, которое изволите усмотреть под первым числом прилагаемых при сем замечаний. По предложенному прежде на рассуждение составителей конспекта вопросу: надобно ли учение о церкви предлагать прежде учения о Боге и о Христе, или учению о церкви назначить в богословской системе то самое место, которое оно занимает в православном вселенском никейско-цареградском символе веры 178 , – что я держусь сего последнего мнения, то не трудно было составителям конспекта усмотреть из представленных мною доказательств, хотя мне приятнее было оставить вопрос на разрешение просвещению других. Составители конспекта с моим мнением не согласились и написали доказательство своего противоположного мнения, под наименованием объяснения , которое от вашего сиятельства ко мне препровождено. Рассмотрев внимательно сие объяснение не мог я убедить себя, чтобы приступить ко мнению, которое защищается в объяснении: а остаюсь убежденным в моем прежнем мнении, или правильнее сказать, во мнении святых отцов первых двух вселенских соборов, святого Кирилла Иерусалимского 179 и православных патриархов, утвердивших православное исповедание, которых мнения не отступно держусь я в построении тех частей богословской системы, которым очевидно дано и определено место в символе веры ; так как символ веры не иное что есть как догматическое богословие в сокращении. Почему же не мог я согласиться с сообщенным мне объяснением , ваше сиятельство изволите усмотреть из особой прилагаемой при сем записки: о месте учения о церкви в богословской системе . В прежних замечаниях сказано было, что смешение учения о сотворении и промысле , и смешение в них третьего учения о ангелах , не благоприятствует порядку и ясности. На сие составителями конспекта возражения не сделано; и я не усматриваю причины переменить свое прежнее мнение. Изъяснение на сие дано в прилагаемых при сем замечаниях, под числом 2. Таким образом, я нахожусь в необходимости признать потребность усовершенствования исправленных конспектов, по статьям, теперь указанным. По удовлетворительном исполнении сего, конспекты сии могут быть с пользою даны в руководство преподавателям. Но нельзя однако скрыть, что сие не обещает еще решительного удовлетворения учебной потребности; и сие мнение утверждается не только на соображениях, но и на опыте, который уже в виду. В конспекте введения есть статья: источники, в которых содержатся апостольские предания . Но какие именно источники, не сказано: сие преподаватель должен дополнить из своего познания. Источники сии суть: писания святых отцов, символы, определения соборов и проч. Но сие забыли составители конспекта, когда писали вышеупомянутое объяснение, потому что если бы не забыли сего, то не вывели бы заключения, будто бы по моему предположению о символах и изъяснениях символов, не где уже говорить во введении, а приходится говорить в середине или в конце богословия. Если же сами составители конспекта вскоре забыли, что под статьёй источники предания подразумеваются, между прочим, символы ; то, конечно, нельзя ручаться, чтобы не произошло подобных недоразумений у преподавателей, которые не были при составлении конспекта, и не слыхали от его составителей, какие под каким общим написанным заглавием особенные подробности, и имеют они только в мыслях, а не написали. Для устранения таковых недоразумений нельзя не желать, чтобы невдалеке за конспектом следовало составление учебной книги. Впрочем, сии мнения мои долгом поставляю подчинить усмотрению Святейшего Синода, которому и прошу покорнейше оные представить. Замечания на исправленные конспекты введения в православное богословие и догматического богословия I. В исправленном конспекте введения в православное богословие сказано, что вторая часть богословия, именно, богословие нравственное, излагает учение о человеке, как о существе нравственном, и пр . Сие не представляет желаемой точности, тем строже требуемой от конспекта, что он должен быть образцом для преподавателей. С первого взгляда выражения представляют вид несообразности: если эта наука излагает учение о человеке , по какому праву носить она высокое название богословия ? Вспомним начало десятословия: Аз есмь Господь Бог твой; да не будут тебе Бози инии разве мене». Правильно ли назвать это учением о человеке? А это, без сомнения, относится к нравственному богословию. Напротив того и в догматическом богословии есть учение о человеке, и даже как о нравственном существе. Следовательно, предложенное определение нравственного богословия позволяет требовать большей точности. II. В прежних замечаниях сказано, что смешение двух учений о творении и промысле не благоприятствует порядку и ясности, а также и смешение между ими третьего учения о ангелах . Не представляется причины отказаться от сего мнения; так как и составителями конспекта не представлено ничего в опровержение онаго. Конспект говорит о ангелах, что Бог даровал им бытие , о мире видимом: даровал ему бытие , о человеке: даровал ему бытие , – трижды одно и тоже, и притом так, что трикратное повторение одного понятия о творении перебивается промежуточными понятиями о промысле; а также и о промысле одно и тоже говорится в четырех разных местах, например о ангелах: сохраняет их бытие , о мире видимом: сохраняет его бытие ; о человеке первозданном: промышлял о сохранении его , о роде человеческом: промышляет о сохранении частных лиц и прочее. Идея сохранения могла быть представлена однажды с одним общим доказательством: но по конспекту, она повторяясь четырежды, не требует повторения и доказательства, и притом перебивается промежуточными понятиями о творении. Кажется, из сего примера довольно усмотреть можно, что смешение двух учений не благоприятствует порядку. О месте учения о церкви в богословской системе В приложенном к исправленному по замечаниям конспекту введения в православное богословие и догматического богословия объяснении, ответствуется на предложенный в замечаниях вопрос: надобно ли учение о церкви предлагать прежде учения о Боге и о Христе? И ответствуется утвердительно. В подтверждение сего представляется черта положенная в определении православного богословия: по разуму православно-кафолической церкви . Но это доказательство не решительное. Определение учебное не есть не преложное. Разум истины, яже по благочестию ( Тит.1:1 ): вот апостольское определение православного богословия, в котором упомянуть о церкви не найдено нужным. И определение, начинающее конспект, будет твёрдо, верно и способно по всем потребным выводам, если будет выражено так: православное богословие есть систематическое изложение христианской веры по истинному разуму священного писания и священного предания. Сим определением не только отличается православное богословие от неправославного, но и обличается неправославное, неоснованное на истинном разуме писания и на предании. Если же, принять удовлетворительным определение, что православное богословие есть изложение веры по разуму православной церкви: то западные богословы в праве признать также удовлетворительным своё определение, что римско-католическое богословие есть изложение веры по разуму римско-католической церкви, а таким образом, православное и неправославное богословие были бы поставлены в равное положение, как будто одно не лучше другого. В объяснении сказано, что в системе должны предшествовать истины, от которых другие получают свою ясность. Очень хорошо. Потому то и сказано было в замечаниях: «можно ли основательно изложить учение о божественном учреждении христианской церкви, когда ещё не изложено учение о Христе?» Ибо Христос есть основание церкви, а не церковь основание Христа. В объяснении сказано, что без учения о церкви, как учительнице веры, многое в изложении прочих истин останется тёмным и безотчётным; например, в догматическом богословии во главу каждого исследования полагается церковное определение догмата. На сие уже ответствовано в замечаниях следующее: «при изложении учения о священном предании, нужно и довольно, сказать о церкви вкратце исторически, как о сокровище-хранительнице оного. Затем, «как скоро хорошо определены и указаны источники, в которых содержится священное предание, что в конспекте и назначено, то сего достаточно, чтобы твёрдою ногою идти далее в богословском учении. Документы готовы: священное писание, писания святых отец, определения соборов. Излагайте догматы; черпайте из сих источников доводы: догматическое учение о церкви придёт в своём месте, которое назначил оному вселенский символ веры .» Ученик не останется в недоумении, почему мы ведем его путем учения церкви, когда ему показано будет, что это на основании хранящегося в церкви священного предания, которое православное богословие признает началом учения, купно со священным писанием. Объяснение говорит: «если введение не представляет приличного места учению о церкви, как учительнице веры, о «символах, изъяснениях символов, и проч., то еще менже «приличия говорить о сих, по самому свойству своему предварительных понятиях богословия, в трактате о церкви, т. е. «в средине или в конце богословия». Сие возражение показалось неразрешенным в вышеприведенном месте замечаний, потому, может быть, что там не упомянуто буквально о символах. Но там упомянуто об определениях соборов. Что же есть символ никейский, как не догматическое определение собора? И так в замечаниях разумелось, что в учении о священном предании должно говорить о символах и изъяснениях символов. И в чем же будет состоять священное предание как начало богословия, если к нему не будут отнесены ни символы, ни определения соборов, ни писания святых отцов? Защищаемый объяснением конспект, у богословской главы о священном предании, похитил ее существенное достояние, чтобы наполнить отдельную главу о церкви. И составитель объяснения не видел ли в конспекте статью: «источники, в которых содержатся апостольские предания?» И если не взглянул в конспект, то не указались ему на сию статью замечания, которым он противопоставляет объяснение? Если же он видел сию статью: то неужели не признавал, что под именем источников апостольских преданий , между прочим, разумеются и символы , и что, следовательно, в сей статье о преданиях надлежит говорить и о символах ? Следственно, напрасно вывел он предположение, будто замечания ведут к тому, чтобы говорить о символах в средине или в конце системы. Поелику, таким образом, трудно предусмотреть, что́ будет, или не будет требовать оправдания: то в оправдание сказанного теперь о источниках преданий, предлагается здесь выписка из случившейся в глазах книги: Dobmayer 180 , Instit Theol. t. I, par. IV, cap. 1, sect. 2, artic. 2, § 254. Media praesto sunt quibus divina traditio ad nostram pervenit aetatem: 1) Scripta nempe S. patrum, acta conciliorum, catechismi et symbola in quibus traditionis testimonia extant. «В виду имеются средства, через которые божественное предание достигло до наших времён: во-первых, писания святых отцов, деяния соборов, катехизисы и символы, в которых представляются свидетельства предания». Может быть, не излишне будет заметить здесь, что это римской церкви писатель учение о символах относит к учению о преданиях. Объяснение говорит, что в православном исповедании и у святого Кирилла иерусалимского 181 учение о церкви поставлено на том месте, где оно стоит в символе, как кажется , по той причине, что ни та ни другая книга не составляет системы. Да будет позволено противопоставить сему, что на словах, как кажется , ничего твёрдого основать не можно. Напротив, решительно можно и должно сказать, что так поступлено по должному уважению к вселенскому символу; и даже потому, что вселенский символ есть не иное что, как сокращённая система догматического богословия, и потому сколь прилично православному, как огласителю, так и богослову, держаться сей системы вселенских отцов, столь же мало нужно и мало надёжно построить новый порядок системы по образцам западной школы и позднего мудрования осемнадцатого и девятнадцатого веков. Объяснение ссылается на догматическое богословие протоиерея Терновского 182 . Это не авторитет. Книга сия дозволена к напечатанию, дабы возбудить ревность наставников духовных училищ к долго ожидаемым трудам сего рода, но не одобрена для введения в духовные училища. Объяснение ссылается на изложение веры в послании восточных патриархов. Но там член 2 говорит собственно о священном писании и о том, как изъяснять оное, а именно так, как изъясняла оное и предала кафолическая церковь . А собственно учение о церкви предлагается в своём месте по порядку символа. При том надобно знать, что в сем изложении нельзя искать образца для порядка системы, ибо это есть не просто изложение веры, но изложение приспособленное к опровержению неправославного исповедания Кирилла Лукаря 183 . Посему во втором члене говорится то, что нужно в ответ на второй же член Кириллова исповедания. Объяснение ссылается на катехизис Святейшего Синода 1819 года. В нём, в учении о предании, говорится о верном хранилище священного предания, святой церкви . Но это не противоречит замечаниям, против которых говорит объяснение, а совершенно согласуется с ними, ибо и в них полагается, в учении о предании, вкратце говорить о церкви, как о сокровище-хранительнице оного . Из всего вышесказанного видно, что объяснение не представляет твёрдых доказательств на утвердительную сторону вопроса: надобно ли учение о церкви предлагать прежде учения о Боге и о Христе. Нет ли кратчайшего и простейшего пути к разрешению сего вопроса? Кто построил эту новую богословскую систему, которая хочет преподавать учение о церкви не в том порядке, в каком назначил вселенский символ веры , а в другом, вновь выдуманном и говорит, что это построение лучше символа? Кто, как не человеческий школьный разум? Но что это за начало? Не тем ли начался рационализм, что разум присвоил себе право построить системы богословия, как ему заблагорассудится? Надобно ли раболепно подчиняться сему опасному началу, хотя оно, на первый раз, представляет благовидный плод? А кто построил ту старую богословскую систему, в которой учение о церкви преподавалось в том месте, где оно положено во вселенском символе веры ? Её построил сам вселенский символ веры; её построили святые отцы первого и второго вселенских соборов, и сущая с ними благодать; её принял святой Кирилл Иерусалимский 184 ; её в православном исповедании Петра Могилы 185 одобрили вселенские патриархи. Сия система православная. Сия система католическая. Сия система апостольского предания. Во вселенском символе веры , как в ковчеге ноевом, заключается весь дух и жизнь православного богословия и слава Триипостасному Богу, что сей спасительный ковчег неповреждённый дошёл до нас, через море времени, сквозь волны мудрований человеческих. Да спасаемся в нём с нашим вероучением, и да не позволим себе думать, будто святые отцы построили его по невыгодному плану, и будто мы можем перестроить его лучше их. Воспоминания, относящиеся к восшествию на престол Государя Императора Николая Павловича 187 Записывать воспоминания через двадцать лет и более, после событий, довольно поздно. Память происшествий с важнейшими обстоятельствами сохраняется; но некоторые подробности уже не ясно видимы в туманной дали. Предпринимающий сие описание не предпринял бы оного и теперь, если бы не был возбуждён Высокою волею 188 ; хотя это могло бы ему прийти на мысль и ранее, дабы объяснить своё участие в событиях, которое, по запутанности обстоятельств, могло показаться не соответствующим ожиданию. Он полагал и полагает, что сделанное по крайнему разумению и по совести, не потеряно, если и не приобрело одобрения человеческого, и что оправдание пред человеками не великое приобретение, если не подтвердит оного суд Божий. Теперь да исполнится долг послушания Высокой воле. Летом, в 1823 году, архиепископ (ныне митрополит) московский Филарет, находившийся тогда в Петербурге, для присутствования в Синоде, просил у Государя Императора Александра Павловича увольнения во вверенную ему епархию на два года. Министр духовных дел, князь Голицын, объявил на сие, открыто, высочайшее соизволение, и в то же время секретно, повеление, чтобы архиепископ прежде отбытия из Петербурга исполнил особенное поручение Государя Императора. Вслед за тем передано архиепископу подлинное письмо Цесаревича Константина Павловича, которым он отрекается от наследования престола, и повелено написать проект высочайшего манифеста о назначении Наследником Всероссийского престола Великого Князя, ныне благополучно царствующего Императора Николая Павловича, с тем, чтобы акт сей оставался в тайне, доколе не придёт время приведения оного в исполнение, и чтобы он хранился в московском Успенском соборе, с прочими царственными актами. Мысль о тайне тотчас представилась архиепископу ведущею к затруднению. Как восшествию на престол естественно быть в Петербурге, то как оно может быть соображено с манифестом втайне хранящимся в Москве? Архиепископ не скрыл сего недоумения; представил, чтобы списки с составляемого акта хранились также в Петербурге, в государственном совете, в Синоде и в Сенате; и, получив на сие также высочайшую волю, внёс сие в самый проект манифеста. Вручив проект князю Голицыну, архиепископ, как уволенный в Москву, просил позволения пред отбытием представиться Государю Императору, чего и удостоен в Каменно-островском дворце; но между тем получил повеление дождаться возвращения проекта от Государя Императора, для некоторых в нем исправлений. Государь Император отбыл в Царское Село. Прошло несколько дней архиепископ, заботясь о вверенной ему тайне, и видя, что продолжение пребывания его в Петербурге, после совершенного увольнения, возбуждает вопросы любопытства, просил позволения исполнить высочайшую волю при проезде через Царское Село, где мог остановиться под видом посещения князя Голицына. Так и сделалось. Архиепископ нашел у князя проект, в котором некоторые слова и выражения подчеркнуты были карандашом; и, стараясь угадывать, почему оные не соответствовали мысли Государя Императора, заменил их другими. 25 августа, Государь Император прибыл в Москву, и, помнится, 27 дня прислал архиепископу утвержденный акт, с приложением в подлиннике письма Цесаревича, в запечатанном конверте, с собственноручною Его Величества надписью: «хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования Моего, а в случае Моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору, в Успенском соборе, прежде всякого другого действия.» 28 дня посетил архиепископа граф Аракчеев, и, спросив сперва, получены ли от Государя известные бумаги, спросил далее, как будут внесены они в Успенский собор. Архиепископ ответствовал, что завтра 29 дня в навечерии дня тезоименитства Государя Императора, он будет совершать всенощное бдение в Успенском соборе, и, как он, по чину службы, прежде начала оной должен войти в алтарь, то сим временем воспользуется для положения запечатанного конверта в ковчег к подобным актам, не открывая, впрочем, никому, что сие значит. Граф, не отвечая на сие, удалился; но вскоре пришел опять и объявил, что Государю Императору не угодна ни малейшая гласность. Мысль архиепископа была, чтобы, по крайней мере, не многие находящиеся в алтаре приметили, что нечто неизвестное приобщено к государственным актам, и чтобы от сего осталась некоторая догадка и побуждение, в случае кончины Государя, вспомнить о ковчеге и заняться вопросом, нет ли в оном чего на сей случай. Но поздно было изъясняться: и потому 29 дня, в полдень, когда в Успенском соборе не было никого, кроме протопресвитера, сакеллария и прокурора синодальной конторы, с печатью, архиепископ, вошёл в алтарь, открыл ковчег государственных актов, показал присутствующим принесённый конверт и на нём печать, но не надпись, положил оный в ковчег, запер, запечатал и объявил присутствующим, к строгому наблюдению, высочайшую волю, чтобы о сем никому открываемо не было. Хранители тайны были верны. Следующею осенью и зимою приходили из Петербурга скромные слухи, что в Государственный совет и в Святейший Синод поступили от Государя Императора запечатанные конверты: а не случилось ли подобного в Москве, даже и не спрашивали. Архиепископ московский полагал, что существование нового акта открыто московскому генерал-губернатору, которому поручено наблюдение за вскрытием оного; но не решился объясниться о сем с князем Д.В. Голицыным, не имея на то высочайшей воли. В ноябре 1825 года известия о болезни Государя Императора Александра Павловича приводили в уныние верноподданных. 27 дня было в Москве известие успокоительное; но то был последний луч угасающей надежды. 28 дня пришёл к архиепископу московскому один знакомый для слушания всенощного бдения, и на вопрос, что он печален, отвечал: разве вы не знаете? уже с утра нынешнего дня известно, что мы лишились Государя Императора. Когда архиепископ опомнился от первого поражения печалию: ему показалось странным, что он долго оставлен в неизвестности со стороны генерал-губернатора, которому должна быть известна не только важность, но и затруднительность открывающихся обстоятельств. В следующее утро, 29 дня, архиепископ, пригласив действительного тайного советника, князя Сергея Михайловича Голицына, приехал с ним к генерал-губернатору для совещания. Архиепископ изложил свои мысли о затруднительности настоящих обстоятельств. Цесаревич Константин Павлович написал к Государю Императору Александру Павловичу письмо о своём отречении от наследования престола, в начале 1822 года. До половины 1823 года не было по сему составлено Императорского акта. Последовавшее составление и хранение акта о назначении на престол Государя Великого князя Николая Павловича произошло в глубокой тайне. По сему может случиться, что Цесаревич не знает о существовании сего акта и намерение своё почитает не получившим утверждения; что посему он может быть убеждён к принятию престола, и что мы можем получить из Варшавы манифест о вступлении на престол Константина Павловича, прежде нежели успеем получить из Петербурга манифест о вступлении на престол Николая Павловича. При сем оказалось, что генерал-губернатор не знал о существовании нового акта в Успенском соборе; и он изъявил было желание идти в Успенский собор, чтобы в сем удостовериться. На сие архиепископ не согласился, представляя, что из сего возникнуть могут молвы, каких нельзя предвидеть и даже клевета, будто, теперь что-то подложено к государственным актам или положенное подменено. В заключение сего совещания положено, чтобы в том случае, если бы получен был манифест из Варшавы, не объявлять о нём и не приступать ни к какому действию по оному в ожидании манифеста из Петербурга, который укажет истинного Императора. Едва таким образом взята предосторожность против возможного затруднения, как открылось ещё большее затруднение с другой стороны. Вечером того же дня генерал-губернатор приехал к архиепископу с письмом графа Милорадовича, в котором объявлялось, что в Петербурге принесена присяга в верности Императору Константину Павловичу, что первый присягнул Великий Князь Николай Павлович, что непременная воля Великого Князя есть, чтобы и в Москве принесена была та же присяга, и чтобы не была открываема бумага, какая есть в Успенском соборе. Архиепископ представил на сие, что объявление графа Милорадовича не может быть принято, как официальное, в деле толикой важности. Но генерал-губернатор находил, что когда присяга принесена уже в Петербурге, отлагать оную в Москве было бы неблаговидно, и, может быть, не благоприятно для общественного спокойствия. Архиепископ продолжал представлять, что в основание государственной присяги в церкви нужен государственный акт, без которого, и также при неимении указа от Святейшего Синода, неудобно на сие решиться духовному начальству. Генерал-губернатор сказал, что он уже виделся с обер-прокурором общего собрания Сената, князем Гагариным, и что сей обещал созвать сенаторов в чрезвычайное собрание; что впрочем, если они не решатся ни на какое действие, то он полагает привести к присяге по крайней мере губернские чины. На сие архиепископ возразил, что было бы не только далеко от точности официальной, но и неблаговидно и сомнительно для народа, если бы присягала губерния, а Сенат не присягал. Наконец, когда генерал-губернатор требовал, чтобы присяга была по крайней мере в том случае, если Сенат постановит о сем определение, и оно прочитано будет в Успенском соборе; архиепископ не нашёл возможным отказаться от сего и принять на свою ответственность последствия сего отказа. Нельзя быть одному Императору в Петербурге, а другому в Москве. Как произошла присяга в Петербурге, обстоятельства сего в Москве были не известны. Нельзя было думать, чтобы без важных причин оставлен был бездейственным акт, вверенный государственному совету, Синоду и Сенату. Нельзя было предполагать неизвестность содержания сего акта, которое хотя было закрыто печатью, однако довольно обличалось надписью на конверте, и без сомнения благовременно объяснено знавшим оное, и всегда верным исполнителем в Бозе почившего Императора министром духовных дел, князем Голицыным. Надобно было предположить крайне важные причины, почему председатель государственного совета, первенствующий член Синода и министр юстиции не напомнили государственному совету, Синоду и Сенату об исполнении и сии не исполнили того, что Государь Император Александр Павлович повелел им исполнить, в случае своей кончины, прежде всякого другого действия. Сии соображения представлялись архиепископу повелительными, чтобы не отказываться далее от совершения в Москве присяги, совершившейся уже в Петербурге. Поелику нельзя было знать, решится ли Сенат постановить определение о присяге: то дабы не производить неблаговременной гласности, старшему духовенству было только подтверждено собраться в Успенский собор, на молебен, 30 ноября, в день святого Андрея Первозванного обыкновенно совершаемый; а от генерал-губернатора взято обещание, что о решении Сената дано будет, в 11 часов утра, известие в Чудов монастырь, где будет ожидать оного архиепископ. Когда получено было известие, что Сенат составил определение и идёт к присяге: тогда печальным благовестом в Успенский колокол дано церковное извещение столице о преставлении Благочестивейшего Императора Александра Павловича, и вслед за тем произошла в Успенском соборе предположенная присяга. Дни протекшие между 30 ноября и 15 декабря 1825 года, конечно, ни для кого в Москве не были так тяжки, как для архиепископа, которому выпал странный жребий быть хранителем светильника под спудом; за то наконец ему прежде других показался открывающийся свет. С 16 на 17 декабря, вскоре после полуночи, он разбужен был священником Троицкой церкви, что близ Сухаревой башни, пришедшим просить разрешения, находящуюся на Сухаревой башне ведомства морского министерства команду привести к присяге на верность Государю Императору Николаю Павловичу. На каком основании? спросил архиепископ. Священник отвечал, что у начальника есть печатный манифест. Странно было начать провозглашение Императора с Сухаревой башни, особенно в тогдашних обстоятельствах, при обуревании умов народа разными неблагоприятными и прекословными молвами; но и остановить сие значило бы произвести неблагоприятное впечатление. Посему архиепископ, не произнося решения и выигрывая время, потребовал, чтобы ему для удостоверения показан был манифест; и в то же время послал письмо к генерал-губернатору, спрашивая, не получил ли он манифеста и прося его совета. Когда принесён был печатный манифест о восшествии на престол Всероссийский Государя Императора Николая Павловича, и приложения к нему: архиепископ, увлечённый тем, что дело наконец вышло на чистую дорогу, тотчас разрешил священнику приведение к присяге; но вслед за тем получил от генерал-губернатора ответ, что он манифеста не получал, и что, по его мнению, ничего не должно делать по требованию начальствующего на Сухаревой башне. Между тем присяга на Сухаревой башне была совершена. 189 Утром 17-го дня генерал-губернатор получил собственноручный рескрипт Государя Императора Николая Павловича о восшествии Его на Всероссийский престол; но не было получено ни в Сенате Высочайшего манифеста, ни по духовному ведомству синодского указа о присяге на верноподданство. Новое затруднение, потому что высочайшего рескрипта нельзя было объявить Сенату, между прочим потому, что в нём заключались не подлежавшие, при торжественном случае, оглашению упоминания о происшествии 14 декабря и о судьбе графа Милорадовича, которому, как бы за то, что спешил объявить Москве несуществовавшего Императора, не суждено жить при истинном Императоре. Затруднение разрешилось вечером того же дня получением высочайшего манифеста и прибытием, по высочайшему повелению, генерал-адъютанта графа Комаровского, для присутствия при открытии копии манифеста и подлинного отречения Цесаревича, хранившихся в Успенском соборе. Дабы после бывшей погрешительной присяги, народ лучше понял настоящее дело, архиепископ просил генерал-губернатора, в продолжение ночи, напечатать и доставить потребное число экземпляров Высочайшего манифеста и приложений к нему, чтобы они 18 дня могли быть прочитаны пред присягою во всех церквах столицы. Сие исполнено в точности. 18 дня пред полуднем по собрании в большом Успенском соборе Правительствующего Сената, военных и гражданских чинов, архиепископ московский, в полном облачении, в предшествии прочего духовенства, вышел из алтаря, неся над головою серебряный ковчег, в котором хранятся государственные акты, остановился пред приготовленным на предалтарном амвоне облаченным столом и, имея пред собою ковчег, говорил: Третий год, как в сем святом и освящающем царей храме, в сем ковчеге, который вы видите, хранится великая воля Благословенного Александра, назначенная быть последнею его волею. Ему благоугодно было закрыть её покровом тайны и хранители не смели прежде времени коснуться сего покрова. Прошла последняя минута Александра, настало время искать его последней воли: но мы долго не знали, что настало сие время. Внезапно узнаем, что Николай, с наследственною от Александра кротостью и смирением, возводит старейшего брата; и в тоже время повелевает положить новый покров тайны на хартию Александра. Что нам было делать? Можно было предугадывать, какую тайну заключает в себе хартия, присоединенная к прежним хартиям о наследовании престола. Но нельзя было не усмотреть и того, что открыть сию тайну в то время значило бы раздрать на двое сердце каждого Россиянина. Что же нам было делать? Ты видишь, Благословенная душа, что мы не были не верны Тебе: но верности нашей не оставалось иного дела, как стеречь сокровище, которое не время было вынести на свет, – как оберегать молчанием то, что не позволено было провозгласить. Надлежало в сем ковчеге, как бы во гробе, оставить царственную тайну погребенную, и небесам предоставить минуту воскресения. Царь царствующих послал сию минуту. Теперь ничто не препятствует нам сокрушить сию печать, раскрыть сей, государственную жизнь сокрывающий, гроб. Великая воля Александра воскреснет. Россияне! двадцать пять лет мы находили своё счастье в исполнении державной воли Александра Благословенного. Ещё раз вы её услышите, исполните и найдёте в ней своё счастье». После сего, ковчег, по снятии печати, раскрыт, вынут из него конверт; печать на нём и собственноручная надпись в Бозе почившего Государя Императора Александра Павловича освидетельствованы близ стоявшими, московским военным генерал-губернатором и генерал-адъютантом графом Комаровским; и прочитан архиепископом Высочайший манифест в Бозе почившего Императора Александра Павловича с приложенным при нём в подлиннике отречением Цесаревича Великого Князя Константина Павловича от права на наследование престола. За сим, по прочтении также Высочайшего манифеста Государя Императора Николая Павловича, приступлено к принесению Его Императорскому Величеству присяги на верность подданства. По требованию обстоятельств, архиепископ нашёл нужным чтение формы присяги предначать следующим образом: «По уничтожении силы и действия прежней присяги непреклонным отречением того, кому она дана (за сим следовало осенение народа крестным знамением). Аз нижеименованный и проч.». О сем предисловии присяги слышны были в последствии времени неодинаковые суждения. Некоторые говорили архиепископу, что мысль о предшествовавшей присяге и о новой присяге при жизни того, кому дана предшествовавшая, действительно наводила на них некоторую мнительность, и вышеозначенное предисловие действительно послужило для них к прекращению сей мнительности. Другие говорили, что архиепископ принял на себя не принадлежащую ему власть разрешить от присяги. Но архиепископ отнюдь не признавал, чтобы его действие имело такое значение. Не разрешение от присяги произнёс он, а только свидетельствовал, что сила и действие прежней присяги сами собою уничтожились, непреклонным от престола отречением того, кому она дана; он выразил словами мысль, которая должна была в сие время быть у каждого приступающего к присяге. За присягой следовало молебное пение о благословении Божием на начинающееся царствование. При возглашении многолетия Благочестивейшему Государю Императору Николаю Павловичу, по начатии звона на Ивановской колокольне, по предварительному распоряжению, в то же время произведён звон при всех церквах столицы. В сие время не было заботы о том, что ещё не был получен от Святейшего Синода указ с приложением Высочайшего манифеста и с предписанием о верноподданнической присяге, но когда прошло потом несколько дней и указа ещё не было, а происшествие 14 декабря сделалось в Москве известным, тогда мрачным представлялся вопрос: что же делается в Петербурге? Наконец, нарочно посланный от Святейшего Синода с указом явился в Москве и объяснил своё умедление тем, что останавливался в Новгороде и в Твери для раздачи указов. Сие обстоятельство упоминается здесь для того, чтобы представить на усмотрение не заслуживает ли внимания и распоряжения то, чтобы в случаях государственной важности Москва не была поставляема после Новгорода и Твери, и чтобы Высочайший манифест получаем был Сенатом, московским генерал-губернатором и московским епархиальным архиереем не позже нежели начальствующим на Сухаревой башне 190 . Ефрем Сирин , св., диакон едесский, отец церкви; прест. 379 г. Толстой, гр. Михаил Владимирович, в 1845 г. состоял помощ. прав. дел совета москов. благотвор. общества. Никита, блажен. цареградский, сокровенный угодник Божий, XII в., память его соверш. 9 сентября. Протопресвитер моск. Успенск. собора Василий Иванов. Заболотский–Платонов, ум. в апр. 1856 г. Препод. Досифей, ученик препод. Доровея, подвиз. в палестинской обители св. Серида, ум. в молодости, в конце VI, или в начале VII в.; память его соверш. 19 февраля. Тит, преп., пресвитер, при жизни чудотворец: жил в X в. Иосиф (Богословский), 1 еп. дмитров.; с 20 нояб. 1849 г., еписк. оренбург.; с 27 авг. 1835 г. воронежск.; с 3-го апр. 1860 г. архиеп.; с 14 нояб. 1864 г. на покое. Ныне главный священник армии и флотов. Подлинн. проток. хранит. в москов. епарх. библиотеке. отд. III, лист. 15. Шенкель, Даниил, професс. практич. теологии в Гейдельбергском универс.; ум 1813 года. См. о нем выше, стр. 135, прим. 1. Кочетов, Иоаким Семенович, докт. богосл., прот. Петропавловского собора, в С.-Петербурге, ординар. академ. акад. наук, ум. 16 марта 1854 г. Бажанов, Василий Борисович, протопр., член Св. Синода, духов. Их Н. В.; ум. 31 июля 1883 г. С собствени. черн. подлинн., хран. в москов. епарх. библ. отд. II, лист. 63–69 включительно. Замечания эти напечатаны в Чтен. Общ. любит. дух. просвещения, 1869 г., VIII, стр. 90–96. Гифтинц (Giftschutz), Франц, профессор пастыр. богослов., в Вике; упом. здесь соч. его имело несколько изд., первое, в Вите, в 1785 г.; ум. 5 июня, 1788 г. Преп. Павел (Фивейский) пустынник египетский, сконч. в 341 г., 113 лет. Антоний Великий . св., учрежд. монашеск. жития; прест. 17 янв., 356 г., 105 лет. С копии, хран. в моск. епар. библиотеке, отд. II, лис. 70–73. Замечания эти напечатаны в Чт. общ. люб. духов. просв., 1869 г., VIII, 97–100. Кирилл, св., еп. иерусалимский, церковный писат. и проповед.; прест. в 386 г. Добмайер (Dobmayer Cl. D. Mar.), известный баварский богослов; ум. 21 дек., 1803 г. См. выше, стр. 154, прим. 1. Терновский, Пётр Матвеевич, прот., док. богосл. наук, заслуж. професс. богослов., церк. истории, законовед., опыт. психол., логики, авт. соч. «Богословие догматич., или простр. излож. учения веры правос. католич. восточ. церкви», М., 1838 г. (имело 3 изд.); ум. 5 сент., 1874 г. Кирилл Лукарис, патриар. константинопольский, по повелению султана был удавлен и брошен в море в 1638 г. См. выше, стр. 18, прим. 1. С собственноручной черновой подлинной, хранится в Московской епархиальной библиотеке, отд. II, лист 52–62. Время написания «воспоминания» не означено; но, принимая во внимание выражение митрополита Филарета, что «через двадцать лет и более, после событий, записывать их поздно», можно безошибочно отнести составление «воспоминания» к 1845 году. Разумеют здесь волю в Бозе почившей Государыни Императрицы Александры Феодоровны, сконч. 20 октября 1860 г. Известно, что граф М. А. Милорадович, военный губернатор С.-Петербурга, убит мятежниками 14 дек. 1825 года. С копии, опись № 1; докум. № 4. «Воспоминания» эти напечатаны в Журн. министр. народн. просвещ., за 1868 г., январь, т. 37. Помещены также в книге: «Записки о жизни и времени Филарета, митрополита московского, сост. Н. В. Сушковым, М., 1868 г. Прилож. XXXIV, стр. 80–86.