Воспоминания Гундяевой Елены Михайловны

Приблизилась эта дата – 80-летие Святейшего Патриарха… Мы к этой дате готовились всей нашей Школой. Объясню позднее, почему. Если думать о том, что можно сделать за 80 лет, – это пытаться объять необъятное. Перечислять, что сделал Святейший нереально, многие люди знают, что, или чувствуют это. По жизни я интервью не даю на личные темы и сейчас вот 80-летие, и все просят что-то сказать.
Нас у родителей трое. Старший брат – протоиерей Николай[1], который уже почил, был тоже совершенно удивительным человеком, профессором нашей Духовной Академии, небольшое время её ректором и великолепным проповедником, хотя в детстве он был живым и очень активным, с шалостями, как все дети.
Что касается Владимира, который теперь Святейший Патриарх Кирилл, этот ребёнок был с самого детства особенным – он выделялся. Потому что, как дети относятся к молитве, к храму? Иногда шалят, иногда ленятся, а у него была всё время такая искра Божия, которую очень уважал мой отец. Даже когда мы молились по утрам – утренние молитвы мы всегда читали вместе с папой и мамой, что-то наизусть – папа давал ему слово, и он читал молитвы. Наша семья вообще была очень ревностной и религиозной. Вот это воспитание, которое дали нам родители, вошло в плоть и кровь, и конечно, очень помогло Святейшему на его жизненном пути. Но в самом детстве он удивлял именно своей любовью к молитве.
Мы поступили в школу все немножко по-разному, потому что старший брат родился накануне войны, Святейший родился сразу же после войны, ну а я – попозднее. И, конечно, семья жила единым порывом, потому что отец наш был… особенным.
Наверное, очень многие знают историю нашей семьи. Перед нами всегда и во всём их портрет – деда, папы, мамы – корней наших. Все характерные черты наших жизненных путей – от них.
Наш дед, отец Василий[2], удивительный, который прошёл много-много тюрем и лагерей Христа ради. Он отсидел огромную часть своей жизни и, условно говоря, мог бы быть изломленным, но нет. Наш дедушка был великий человек. По образованию, тогда ещё просто Василий Степанович, он был машинистом очень хороших дорог фон Мекк[3], водил литерные поезда. Думаю, это была очень высокооплачиваемая должность, потому что все его коллеги жили очень богато, у всех были дома, всякое хозяйство, живность. Дед наш, как потом выяснилось, отправлял все деньги на Афон, и когда наш Святейший был на Афоне, ему дали книгу, где написано: «Василий Гундяев. Вечное поминание» и имена. Конечно, бабушка Параскева[4] была особой, потому что, представьте себе, имея очень много детей, жить в съёмном каком-то домике. И когда произошло то, что произошло в нашей стране, дед стал уже по-настоящему воином Христовым. Когда пришло обновленчество и все эти испытания известные церковной истории, дедушка Василий посвятил свою жизнь именно борьбе за Церковь, за чистоту веры. Это легко сказать, но в то время о вере вообще и говорить было трудно. Он практически боролся за то, чтобы не закрывали храмы на Нижегородчине. В первое время он ещё считался гегемоном и, думаю, поэтому его принимали в Москве – ездил во ВЦИК, добивался встреч с людьми, которые могли помочь. И храмы, которые он пробовал «пробивать» и требовал, чтобы их не закрыли, – действительно не закрывали какое-то время. Но после этого всего дедушка поехал на Колыму. Он проводил в ссылках годы, его выпускали, он приезжал домой – посмотрит, оглядится, что и как – и снова туда же: снова бороться, не молчать, и снова та же самая история. Он прошёл невероятное количество тюрем, потому что были ведь и пересыльные тюрьмы, потом жуткие лагеря. А он уже был неоднократно сиделец… Он был буквально первым сидельцем Соловков, мало того – узник Секирной горы. Удивительно, как он там выжил… Господь спас только. Пройти эти испытания физически и морально невыносимо – сколько погибших было, сколько покойничков приходилось вытаскивать из ледяной воды и хоронить. Это всё невыносимо. Физически он был трудяга с детства, он был жилистый у нас, но это всё не поэтому – Господь сохранил, видимо, чтобы род продолжался. Дедушка наш продолжал свою борьбу буквально до последних лет, когда уже стало время другое, но ему запрещалось жить и служить в больших городах. Он ведь потом принял сан диакона, затем священника, и его отправили на служение далеко. Помимо того, что дедушка между ссылками боролся с обновленчеством, он ведь ещё ездил в своё время к святителю Патриарху Тихону – вокруг него, конечно, были люди, которые знали о подвигах Святейшего, и дедушка умудрялся привезти ему несколько раз записки от них и какой-то еды немножко. Как он пробирался туда? Думаю, что это уже в Донском монастыре было. Надо сказать, что он был хорошо знаком с будущим Патриархом Сергием, как он говорил, сидели «коленка в коленку». Дедушка, по сути, всю жизнь воевал за Церковь, за чистот
Что касается бабушки Параскевы – жизнь была у неё очень трудная, она оставалась в этом вихре лихолетий вообще одна, а детей было много, и их надо было кормить. Папа мой и его старшая сестра маленькими детьми, где-то 7–9 лет, на полях что-то там выращивали, потому что бабушке было не до этого. Они были старшими детьми, а младшие были совсем маленькие, потому что дедушка возвращался из тюрьмы. Было очень трудно, а пришёл год, когда вообще наступил голод. И бабушка рассказывала, что вечером ложится и понимает, что утром детей кормить-то нечем. Ну, совсем нечем, больше вообще ничего нет. И ночью слышит стук. Знаете, одна женщина в доме, деревня, дети маленькие, она не пошла открывать. А когда утром открыла… на крыльце стоял полный мешок зерна! Это в то время. Это было настоящее чудо Божие. Мы это так и рассматриваем, что это чудо Божие. Она была очень мудрая и глубоко верующая женщина, её все дети очень почитали. Дедушка Василий – это столп, кремень семейный, который боролся, воитель такой. А бабушка Параскева была тепло, она умудрялась детей и воспитывать, и как-то их смирять с тем, что творится – ведь дети всегда спрашивают, почему и за что. Она свила удивительное семейное гнездо, и до сих пор этот домик, где они жили, стоит, его реставрировали. Это село Оброчное, недалеко от Саранска. Этот домик, в общем-то, такой маленький, но очень-очень уютный, и все там помещались. Дедушка Василий приезжал к нам в Ленинград один раз, когда я совсем крошечной была, но я помню это. Он был проездом или из какой-то очередной пересидки, я слишком была мала, и мне это не объясняли – это было буквально одним днём. А вот когда папу перевели в Красное Село за его прекрасные проповеди и общение с интеллигенцией, тогда дед к нам приехал туда очень-очень больной. Красное Село – это был не город тогда, а деревня и, видимо, поэтому его смогли у нас поселить, дедушка жил у нас где-то около года. Он говорил нам: «Не бойтесь никого, не бойтесь ничего, только бойтесь Господа и никогда Его не прогневите». Спустя время он решил, что поедет домой и уехал к себе, в Оброчное. Там он и почил. Удивительно, как он всю жизнь в общем-то жил один, только наезживал в дом к семье, так он и похоронен один (бабушка и все родственники погребены на городском кладбище в Саранске) – у него огромнейший крест, вначале был деревянный, потом поставили этот гранитный. Удивительно, что он был железнодорожником, и этот крест на могиле его возвышается прямо у железнодорожного полотна, которое как бы огибает кладбище, и крест виден с железной дороги…
Что касается нашего папы – он был такой же, только мягче. Папа тоже умудрился попасть в лагерь, потому что он учился на Высших богословских курсах, которые потом закрыли. Пел в хоре нынешнего Оптинского, а тогда подворья Киево-Печерской лавры в Ленинграде. И его буквально накануне свадьбы отправили на Колыму. Его жизнь вся связана с богослужением, он был очень церковный человек, пострадал за Церковь, ещё будучи инженером. Мама его ждала. Мама – Раиса Владимировна – удивительная женщина, которая смогла нам дать свою культуру, свой внутренний мир и удивительную преданность. Её преданность папе была всю жизнь и, конечно, тому делу, которому он служил. И так мои родители жили, потому что папа ничего тоже не боялся. Папа нас воспитывал в том же духе, что и дед Василий, только мягче. Он, с его культурой, с его знаниями, был единственным из сидельцев, когда был ссыльным, кто мог ночью ходить по лагерю – его не трогали. Его даже называли «отец родной», он стал сидельцам преподавать технические науки, поскольку сам был хорошим технарём и преподавал им также языки. Он совершенно спокойно со всеми общался, приходил в бараки, давал уроки, многому их научил. Он был, вроде бы, с мягкостью, но с жёсткими принципами. Свои принципы папа никогда не менял, но к людям он проявлял мягкость, когда видел слабости, видел трудности человеческие – он был удивительный человек.
В начале блокады папа ещё был в Ленинграде, поскольку он был инженером, и их ещё держали тут. Их отправляли и на разные другие работы, чтобы наш город охранять, рыли окопы. Тогда ещё оставались, думаю, какие-то сухарики. Папа приносил свой паёк маме – у неё в ноябре 1940 года родился первый сын. Его надо было как-то кормить. Потом папа, по долгу службы, естественно, поехал дальше, а мама осталась вдвоём с Коленькой в блокадном городе. Они жили на пятом этаже, в то время лифтов не было, особенно во время войны они и не работали, мама за водой ходила вместе с Коленькой. Поскольку она, естественно, работать не могла, маленький совсем ребёнок, то у неё были очень маленькие граммы на карточке, сколько-то там граммов хлеба. Как она выжила? Я не знаю. Когда папа ещё приносил сухари, она, наверное, их как-то очень экономила. И вот она ходила за водой с Коленькой, а он тяжёленький был, она совсем обессиленная – с пятого этажа спуститься с ним на ручках, потом как-то назад подняться, ещё и с водой. Трудно сказать, как она это выдержала. Жгла книги, что могла, всю мебель – очень тяжело было. Не могу всего точно сказать, потому что об этом не говорили, старались не говорить. Но из каких-то фрагментов разговоров я понимаю, что где-то весной, когда уже стало таять озеро наше Ладожское, мама с Коленькой и ещё её сестра родная Екатерина, которая жила с ней вместе в этой квартирке, втроём выбрались по Ладожскому озеру. Впереди них ехал тоже грузовик, он провалился… Это был, конечно, кошмар. Но и тут Бог милостив. Они как-то добрались до берега, причём маме, поскольку она с ребёнком, открыли дверь машины и сказали: «Если будем проваливаться под лёд, то прыгай, чтобы ребёнка сохранить». И вот она стояла на этой подножке, держа ребёнка – мама у меня была маленькая, худенькая женщина – вот откуда силы после блокады, чтобы удержать ребёнка, когда машина идёт по неровному талому льду, и всех трясёт? Господь милостив, добрались до берега. Потом мама поехала к папиной родне в Оброчное – там было, естественно, и так очень много детей. Мама приняла решение искать работу, был там какой-то леспромхоз. Мама взяла Коленьку и пошла с ним через огромные поля – да, надо было знать мою маму, она не могла быть обузой. И пошла по этим полям. И единственное, что рассказывала, – что летали над ними огромные птицы, которые были голодные и хищные. Она шла и только молилась, чтобы они не задели её с младенцем на руках. Милостью Божией дошла до леспромхоза, как-то они там устроились, Коленька с ней был. Удивительно, что, когда папу отправляли в Сталинград, поезд проходил именно недалеко от них, через Ичалки, около этого леспромхоза. Папа уже потом рассказывал, что он ехал в этом поезде. Надо сказать, что у него был очень хороший и чёткий почерк, он в этом плане был очень педантичный, что касается бумаг. И вот, в этом поезде у него было местечко, где он заполнял какие-то дела – «И, – говорит, – вдруг слышу стук». Выглядывает в окошко, а там нос – её не видно, она маленькая. То есть, она пе
Меня спрашивали, почему папа пошёл на этот шаг и принял сан – ведь он видел жизнь дедушки. Это, конечно, был действительно шаг, поскольку после отсидки папа всё же смог закончить институт, был главным механиком номерного завода, и для него это был большой поступок. Но он мечтал, и не только мечтал, но всегда знал, что будет священником и готовился к этому. Он принял сан, когда у него уже было двое сыновей, но для того, чтобы принять сан, надо было отдать все карточки (тогда была ещё карточная система). К тому же, папа заболевает и с гнойным аппендицитом попадает в больницу, а мама – учительница по образованию, но уже она преподавать не могла, потому что слухами земля полнится, и все знали, что Михаил Васильевич собирается принять сан. Но так сложилось, что Господь помог выдержать тот период, когда папа лежал в больнице, и другие трудности – мама старалась как-то и воспитывать ребят, и кормить. Поэтому мама наша очень стойкая и мужественная. Может быть, поэтому характеры у нас у всех довольно твёрдые – где-то мягкие, но где-то жёсткие, это перешло, наверное, от стойкости и стержней наших родителей. Они были настолько целенаправленны, настолько отдавали свою жизнь своему служению, что, конечно, это будто прошло и по генам.
Единственное, о чём папа просил митрополита Григория (Чукова)[5] – это не отправлять его в Смоленскую церковь, потому что рядом был его завод. Владыка Григорий сказал ему, что он будет самым молодым священником в Ленинграде после военного периода. Мы жили недалеко, на Васильевском острове. Конечно, завод был совершенно рядышком, и все ходили смотреть на него, это ему было трудно, но потом он смирился. Господь судил так, что папа всё-таки начал служить в Смоленской церкви Божией Матери на Васильевском, эта церковь стала для нас родной. Меня в ней и крестили. Нас было уже трое, и мама вместо того, чтобы ходить по паркам и каким-то ещё местам, водила нас гулять на этом кладбище, мы знаем «Смоленку», как мы её называли, с детства. Мама нас всегда приводила и к св. Ксении Блаженной, но это место было в ужасном состоянии – там сделали какую-то мастерскую, вокруг стояли плиты могильные, строение не было часовней и было вымазано в желтоватый цвет, кресты все сняты, многое было из дерева, и от прежних лет оставалась, наверное, только стена из кирпича, замазанная краской. И мы очень часто туда приходили, мама нам рассказывала всё. В этом тогда служебном помещении были какие-то звуки присутствия кого-то, там работали безбожники, они боялись этого места, и ими позднее всё вокруг было заколочено забором. Мы всё равно приходили, молились, и потом шли в храм – он такой немножко удивительной архитектуры, длинненький, и нам маленьким казалось, что это очень большой храм. В то время наш папа ещё там служил, это было ещё в то время, когда можно было служить около этого здания, где покоилась Блаженная Ксения, и он служил там панихиды, а дорожка, которая вела к храму… Есть даже фотография, где папа идёт по этой дорожке и вокруг люди. Его очень любили, настолько, что называли «отец Михаил Смоленский».
Промыслительно, что потом Владыку Кирилла перевели в Смоленск. Кстати говоря, когда его перевели в Смоленск, то здесь творилось рыдание всемирное – не могли смириться ни студенты, ни преподаватели, что в середине учебного года перед Новым годом его взяли и перевели. Об этом стало известно на Совете и объявлено после акафиста. Шок, конечно, был у всей Школы, потому что Школа процветала.
Но так же было ведь и когда папу перевели из Преображенского собора, центрального собора Питера, в Красное Село. Папа наш, как я уже сказала, служил вначале в Смоленском храме на Васильевском острове, и потом его перевели в Преображенский собор. Будущий Святейший поступил в начальную школу в Ленинграде, мы ещё учились какое-то время в городе, и затем нашего папу за его удивительные проповеди, когда он служил в Преображенском соборе, и вокруг него собиралась ленинградская интеллигенция, перевели в деревню. Он великолепно всегда проповедовал, был глубоко образованным человеком, а после войны, к тому же, штат духовенства был очень небольшой, да и храмов мало, и у папы деятельности было очень много. Папа как священник был очень строгий, но при этом тёплый и чуткий – в наших домашних воспоминаниях сохранилось, как к нам приходило домой, на квартиру на Васильевском острове, много интеллигенции, профессоров высших учебных заведений, например, будущий архиерей, а тогда профессор Михаил Николаевич Мудьюгин[6]. В Красное Село приезжал Владыка Никон (Фомичёв)[7] к нам в дом, будущий Патриарх Пимен приезжал тогда митрополитом служить с папой в Красном. Помню сидельца за Христа Владыку Алексия (Коноплёва)[8], который начал восстанавливать нашу Лавру, мы с мамой приходили. Кстати, при нём в Ленинград пришёл отец Андрей Мазур[9]. Удивительные такие встречи были.
Времена трудные хрущёвские мы полностью ощутили на себе. Папа оказался в таких деревенских условиях, что не описать. Но самое главное – это мама. Она – жительница Петербурга во всех поколениях и благородных корней. Представьте себе, оказывается эта хрупкая женщина в стареньком доме, где по плинтусам лежит снег. А мама была верная жена, она была очень скромная у нас, но после городской квартиры и всё-таки Ленинграда Красное Село – это была очень непростая тогда деревня. Папа говорит: «Что будем делать? Поедем». И поехали в тот ледяной домик у храма. Что бабушка Параскева, матушка деда Василия, что моя мама, Раиса Владимировна – они, конечно, сильные, целенаправленные и верные своим мужьям во всём и в их смелых трудах. Мама у нас была удивительная. У неё было преподавательское образование, она учительница немецкого языка. Когда папа принял сан, школы, естественно, для неё были закрыты – советское время. Мама занималась нашим воспитанием, троих поднять было трудно – были очень большие денежные затруднения, потому что на папу наложили жуткие налоги ещё в Смоленской церкви. Папа отдавал эти долги до 1961 года. Мы жили более, чем скромно. Квартирка на Васильевском у нас была не отдельная, с жильцами, и детство наше украшала именно Церковь, если можно так сказать. На службах мы были каждое воскресенье на Смоленке, потом, когда чуть подросли, стали ездить во Владимирский собор, и в нём тоже все как бы выросли, потому что до Преображенского собора, куда папу перевели, ехать было далеко. Тогда ходили автобусы, а до Владимирского шёл трамвай, он гораздо ближе находился.
Детство наше проходило очень интересно, потому что была великолепная библиотека и, конечно, уроки по Священному Писанию. Папа давал нам задания по книгам, мы должны были примерно через два дня ему всё это ответить и получали новое задание. Что мы не понимали, он нам объяснял и, таким образом, когда я пришла трудиться в Академию (я занималась адаптацией английских книг на русский язык, чтобы студенты знали, о чём речь, когда заказывали книгу на абонементе), то для меня все эти тексты были более, чем знакомы, благодаря такому детству и папе. Мама, конечно же, продолжала этот путь: когда папа уходил рано, мы отвечали маме.
И переезд в Красное сдюжили мои родители, удивительные люди. Мы пошли в местную школу. И вот тут началось. А учились мы хорошо и чем-то выделялись, видимо, воспитанием – все к тому же знали, что у нас папа, как они говорили, «поп». При этом мы на службы ходили регулярно и неукоснительно. И нас стали «перевоспитывать». Доставалось, в основном, всё Владимиру… Он был не комсомолец, не пионер, блестяще учился, при этом яркий. У него великолепная была аттестация, это я училась скромнее, и как-то к девчонкам меньше было такого отношения серьёзного, хотя мне тоже предлагали всякие такие приятные вещи, как, например «отправить в Артек», если я пойду в пионерскую организацию. Надо сказать, что папа нам с самого раннего детства сказал, что это наша воля: «Как вы считаете, так вы и поступаете, но помните, что, если вы войдёте в эти организации, храм для вас будет закрыт». Этим для нас было сказано всё, потому что для нас храм был жизнью, это было наше основное в ней. И, оказавшись в такой сильнейшей травле, Владимир совершенно удивительно отстаивал свои права – права верующего человека. Представьте себе мальчика, 6–7 класс: его вызывают на огромный педсовет, ставят ему стул посередине учительской, и начинается его перевербовка. Как я говорила уже, у папы была великолепная библиотека, и папа нас с детства приучал к тому, что мы читали эти книги, которые он подбирал под наше понимание. И поэтому Владимир был уже очень эрудирован к тому времени, он был человеком, который владел очень хорошей информацией и знал больше, чем те люди, которые его вызвали для этого прессинга и многого вообще не знали. Они задавали вопросы очень примитивные, глупые, на которые он, конечно, отвечал и ставил перед ними неудобные вопросы – в то время-то! А его класс стоял под дверью и слушал. Поэтому у ребят было со временем, конечно, отношение к нам очень серьёзное, и нас очень уважали. Это тоже было важно. Наш отец Николай уже учился в это время в семинарии, и поэтому его миновала эта чаша с преподавателями в Красном Селе. Он, кстати, был первым в Ленинграде, кто поступил в Ленинградскую духовную семинарию из семьи священников, все ещё боялись. За ним стали поступать и из других семей духовенства – увидели, что можно учиться, и в тюрьму не сажают. На том курсе, где учился отец Николай, были все светские ребятки студентами, но естественно, религиозные.



