Обратим внимание и на те оттенки, которое приобрел задостойник в славянском преложении. Слово безбедное в выражении безбедное страхом воспринимается двояко: не только как «не несущее беды», но и как «не-бедное», то есть богатое. Удивительно, но такая «перемена знака» не противоречит греческому тексту, а лишь по-новому раскрывает его, дополняет: нам более бы пристало любить благоговейное молчание, как исполненное страха Божия, страха пред невыразимым, несказанным, неизглаголанным таинством (вспомним выражения других песнопений: изумевает всяк ум хвалити по достоянию, ветии многовещаннии яко рыбы безгласнии, и т. п.); но любовию мы не можем не стремиться всеми силами души, всем существом песни ткати спротяженно сложенныя, хоть это и неудобно есть! И на этото пение мы просим у Матери Божией силы — потому что оно не в силах человеческих из-за невыразимости воспеваемого, из-за того, что страх требует молчания, а любовь — песни, и совместить это, казалось бы, нельзя! Но произволение, горячее желание воспеть, не теряя этого спасительного страха, у нас есть, а Матерь Божия сильна помочь нам.
Богослужебная поэзия всегда — осуществление такого чуда, увенчивающего искреннее и самоотверженное произволение песнотворца дарованной свыше силой.
Первый канон Рождества Христова, ирмосы которого мы слышим в храме начиная с праздника Введения, создан преподобным Космой Маиумским.