Блаженная Ксения Петербургская, Христа ради юродивая

Из какого звания я происходила, сказать не могу — не знаю сама. Думаю, отец мой, Григорий, был человек не простого звания, потому что меня, Ксению Григорьевну, по возрасте выдали замуж за полковника Андрея Федоровича Петрова: он состоял в придворном хоре певчим.

Недолго довелось нам с мужем наслаждаться супружеским счастьем. Скоро Андрей Федорович умер, и я осталась вдовой, когда мне было всего лишь двадцать шесть лет от роду. Удар был так силён, что я едва не лишилась рассудка. Но, возложив на Господа печаль свою, я вся отдалась молитве и в ней одной искала отрады и утешения.

Раздав всё своё имущество бедным, я стала юродствовать. И с тех пор говорю всем и каждому: нет больше на свете Аксиньи Григорьевны — она умерла, а я — Андрей Федорович; муж мой не умер, а только обратился в меня, но в существе остался тем же Андреем Федоровичем. На прежнее своё имя я уже не откликаюсь и сержусь, когда меня называют Аксиньей: «да не троньте покойницу, что она вам сделала, прости Господи!…» А когда меня зовут Андреем Федоровичем — отвечаю: «Ась!»

Любимым местом моим сделалась Петербургская сторона, а любимыми домами, куда я чаще всего заходила, — дома Евдокии Денисовны Гайдуковой и её родной сестры Пелагеи Денисовны, бывшей замужем за художником Николаем Гавриловичем Черепановым, надворным советником.

Имея множество знакомых, большей частью из купеческого сословия, я часто приходила к ним за милостыней и ничего более не брала, как «царя на коне» — так называла я старинные копейки, на которых было изображение всадника на лошади. «Дайте мне царя на коне», — говорила я всегда умилостивительным голосом, брала копейку и уходила.

Одни называли меня сумасшедшей, другие прокажённой или юродивой, третьи предсказательницей, потому что я предсказывала счастье или несчастье тому дому, в который приходила, хотя очень редко и неохотно произносила свои пророческие слова. По ночам я уходила в поле молиться Богу и молилась по несколько часов, кланяясь в землю во все четыре стороны. Ночные мои отлучки сперва возбуждали сомнение в недоверчивых людях, и даже полиция стала следить за мной, но скоро удостоверилась, что я точно ходила в поле молиться Богу.

Предсказания мои не всегда заключали в себе какой-нибудь сокровенный смысл, а иногда служили лишь удостоверением в том, что я точно наделена даром прорицания. Так, придя куда-нибудь, я вдруг требовала, чтобы дали мне пирога с рыбой, и когда мне нарочно отвечали, что такого пирога в этот день не пекли, я с уверенностью говорила: «Нет, пекли, а не хотите мне дать». Тогда подавали мне такой пирог, потому что он точно был испечён.

А иногда я предсказывала что-нибудь дурное, но не прямо, а косвенно, намёками, как бы не желая смущать того, с кем говорила. Так, посетив однажды дом купчихи Крапивиной и выходя из него, я взглянула на окна дома и сказала: «зелена крапива, а скоро завянет». Крапивина вскоре после того умерла.

После смерти мужа я надела его белье, камзол, кафтан и вообще всё платье покойного и, бросив дом, расхаживала по грязным улицам тогда совершенно убогой Петербургской стороны, уверяя всех и каждого, что я — Андрей Федорович. Долго носила я это платье, пока оно не истлело и не развалилось на моём теле.

Будучи известна всему околотку как юродивая, но честная женщина, я сначала возбуждала к себе жалость, а потом особое уважение. «Кто не принадлежит миру, тот принадлежит Богу», — говорили обо мне и кормили, и одевали своего бедного Андрея Федоровича. Тёплой одежды я не брала и, прикрывая грудь остатком камзола мужа, носила только самое необходимое женское платье. Зимой, в жестокие морозы, я расхаживала по улицам и Рыночной площади в каком-то оборванном балахоне и изношенных башмаках, надетых на босые ноги, распухшие и покрасневшие от мороза.

Своего угла я не имела, но, будучи доброй, кроткой и чрезвычайно набожной, в тех домах, где меня знали, всегда находила себе приют и кусок хлеба; меня принимали ласково и даже с глубоким уважением бедные жители крошечных домиков, какими в то время была усеяна Петербургская сторона. Матери семейств радовались, если я покачаю в люльке или поцелую ребёнка, в том убеждении, что поцелуй несчастной принесёт им счастье.

Когда я являлась на площади Сытного рынка, все торгаши пряниками, булками, пирогами и прочим мгновенно открывали свои лотки и корзинки, умоляя меня взять у них что-нибудь без денег, хоть один пирожок, хоть отломить кусочек пряника. И счастливец, у которого я полакомлюсь, не успевал припасать товар — так успешно после того шла его торговля. Народ стремился к его лотку и с восторгом поедал пироги, обратившие на себя внимание, как говорили обо мне некоторые, «добровольной страдалицы».

Кроткой и ласковой была я, и только однажды, на сорок пятом году своего странствия, жители Петербургской стороны увидели меня в полном разгаре гнева: с палкой в руке, с развевающимися по ветру седыми волосами, с гневным криком неслась я быстрее вихря по улице вслед за толпой мальчишек, раздразнивших меня словами и грязью. Вся Петербургская сторона содрогнулась тогда от такого преступления детей своих!

Начались розыски; дюжина виновных, обвинённых в преследовании Андрея Федоровича словами и грязью, подверглась передо мной очистительным розгам. И с той поры, гласит предание, дети боялись Андрея Федоровича.

Где я по ночам пребывала — никто не знал. Лишь однажды ночью удалось меня приметить. В то время на Смоленском кладбище строили, взамен пришедшей в ветхость деревянной церкви, каменную; и вот рабочие, приходя поутру на работу, стали замечать, что кто-то за ночь успевал натаскать кирпичей на стены строящейся церкви. Стали наблюдать — и увидели меня, юродивую Ксению, или Андрея Федоровича, которая всю ночь напролёт, вплоть до утренней зари, носила кирпичи наверх строившейся церкви.

Впоследствии одевалась я обыкновенно, и летом и зимой, в неизменные зелёную кофточку и красную юбку, или зелёную юбку и красную кофточку.

Кто что давал мне, тотчас же отдавала бедным или кому другому, по своему усмотрению. Замечали, что если я сама у кого попрошу что-либо, то плохо с тем бывало, из рук с тех пор всё шло; если же кому сама что давала — медную ли монету или кусочек хлеба, тому шла прибыль во всём. Извозчики, завидя меня, наперерыв старались провезти меня, в том убеждении, что если кому удастся услужить мне, тому повезёт в счастье.

Ходила я иногда и в баню. Всё мытьё моё, однако, состояло в том, что, бывало, не снимая с себя рубашки, залезу на полок, намочу себе голову и в мокрой же рубашке оденусь и выйду, не смотря на время — в холодную ли то была осень, или зима.

Как я уже говорила, весьма любила я двух сестёр — Евдокию Денисовну Гайдукову и Пелагею Денисовну Черепанову. Однажды, зайдя к первой из них, я попросила пообедать. Охотно покормила меня Евдокия Денисовна. Благодаря за хлеб-соль, я, улыбаясь, сказала: «а уточки-то пожалела мне дать; да ты ведь мужа своего боишься. Ох, уж эта мне кобылья голова!» Сильно сконфузилась Евдокия Денисовна, так как действительно в печи у неё находилась жареная утка. Мужа её я не любила и всегда называла «кобылья голова» — верно, за то, что тот имел худую привычку браниться скверными словами.

Однажды, встретив на улице Евдокию Денисовну, я остановила её и, подавая медный пятак, сказала: «возьми, возьми пятак, тут царь на коне, пожар потухнет». И что же? Только вошла на свою улицу Евдокия Денисовна, как увидела, что дом её загорелся, но не успела она ещё добежать до дома, как пламя было потушено.

Однажды я навестила одну свою знакомую, жившую на Петербургской стороне. Та пила с дочерью своей кофе; дочь уже была невеста. Обратившись к девушке, я сказала: «Ты вот кофе распиваешь, а твой муж на Охте жену хоронит». Мать с дочерью не могли понять этих слов, а я уже ушла. «Пойдём на Охту, посмотрим, не случилось ли там что особенное», — сказала мать дочери. Приходят на Охту и, к величайшему своему изумлению, видят, что действительно провожают на кладбище какую-то покойницу. Они присоединились к толпе, сопровождавшей гроб. Спустя короткое время этот вдовец действительно сделался мужем этой девушки, женившись на ней.

Однажды я пришла в дом купца Разживина и, подойдя к зеркалу, сказала: «вот зеркало-то хорошо, а поглядеться не во что». Только я проговорила это, как зеркало упало со стены и разбилось в дребезги. Все домашние ужаснулись, видя, как сбылись мои слова.

За три недели до смерти Иоанна Антоновича Ульриха, сидевшего в Шлиссельбургской крепости и там же впоследствии казнённого, я каждый день плакала о нём. Встречавшие меня спрашивали: «Что ты плачешь, Андрей Федорович? Не обидел-ли кто тебя?» — «Там речки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь, кровь, кровь!» — только и отвечала я.

Также предсказала я кончину императрицы Елизаветы Петровны. Накануне её смерти я, переходя с улицы на улицу по всему городу, кричала во весь голос: «Пеките блины, пеките блины, вся Россия будет печь блины». На другой же день после того императрица скоропостижно скончалась.

Как повествует житие, в котором году раба Божия Ксения окончила своё земное странствование — достоверно неизвестно. Погребена она была на Смоленском кладбище в Петербурге; на её могиле, как говорит житие, всегда встречали множество молящихся.

На её могиле лежит надгробная плита. Надпись на плите говорит, что здесь положено тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего в ранге полковника Андрея Федоровича; что осталась она после мужа двадцати шести лет, странствовала сорок пять лет, а всего было жития её семьдесят один год; что звалась она именем Андрей Федорович, и чтобы всякий, кто её знал, помянул её душу для спасения души своей.

Как повествует житие, много чудес совершалось и совершается на могиле блаженной Ксении. Одна полковница, у которой не могли определить сыновей в кадетский корпус, по чьему-то совету отслужила панихиду на её могиле — и, возвратившись домой, тотчас узнала, что дети приняты.

Одна вдова из почётного звания соорудила на могиле Ксении часовню на собственные средства. У дочери этой вдовы был жених-полковник; накануне свадьбы открылось, что он — беглый каторжник, зарезавший на дороге настоящего полковника и присвоивший его одежду и документы, а брак не состоялся. Многие видели в этом заступничество блаженной, к которой в скорби прибегали мать и невеста.

Часовня над могилой блаженной Ксении и доныне стоит на Смоленском кладбище в Петербурге, вся уставленная, по усердию притекающих сюда богомольцев, разными иконами.