Родиною моею был остров Кипр. Я — сын простых родителей и сам простодушный, смиренный и добродетельный, с детства был пастырем овец, а пришедши в возраст, сочетался законным браком и имел детей. Я вёл чистую и богоугодную жизнь, подражая Давиду в кротости, Иакову — в сердечной простоте и Аврааму — в любви к странникам.
Прожив немного лет в супружестве, я потерял жену: она умерла, и я ещё беспрепятственнее и усерднее стал служить Богу добрыми делами, тратя весь свой достаток на принятие странников и пропитание нищих. Этим я, живя в миру, так благоугодил Богу, что удостоился от Него дара чудотворения: исцелял неизлечимые болезни и одним словом изгонял бесов.
За это я был поставлен епископом города Тримифунта в царствование императора Константина Великого. И на епископской кафедре я продолжал творить великие и дивные чудеса.
Однажды на Кипре было бездождие и страшная засуха, за которою последовал голод, а за голодом мор, и множество людей гибло. Видя бедствие, постигшее народ, и отечески жалея погибающих от голода, я обратился с усердною молитвою к Богу — и тотчас небо покрылось со всех сторон облаками, и пролился обильный дождь, не прекращавшийся несколько дней; я помолился опять, и настало вёдро.
Но через несколько лет за грехи людские опять постиг страну голод. Был тогда в Тримифунте один хлеботорговец, страдавший ненасытною жадностью к деньгам. Закупив множество хлеба, он ссыпал его в склады, чтобы дождаться усиления голода и продать подороже. Пришёл к нему один бедный человек и со слезами умолял подать немного хлеба, чтобы не умереть с голоду вместе с женою и детьми. Но немилосердный богач сказал ему: «Ступай, принеси деньги, и у тебя будет всё, что только купишь».
Бедняк, изнемогая от голода, пришёл ко мне и с плачем поведал о бессердечии богатого. «Не плачь», — сказал я ему, — «иди домой, ибо Дух Святой говорит мне, что завтра дом твой будет полон хлеба, а богатый будет умолять тебя и отдавать тебе хлеб даром». Едва настала ночь, как по повелению Божию пошёл сильнейший дождь, которым подмыло житницы немилосердного сребролюбца, и водою унесло весь его хлеб. Бедные люди подбирали хлеб, разнесённый потоками по дорогам; набрал себе с избытком и тот бедняк. Видя над собою явное наказание Божие, богач стал умолять его брать хлеб задаром, сколько он пожелает. Так Бог наказал богатого за немилосердие и избавил бедного от нищеты и голода.
Во время того же голода один известный мне земледелец пришёл к тому же богачу с просьбою дать ему взаймы хлеба на прокорм, обещая с лихвою возвратить данное после жатвы. Но богач и к этому бедняку оказался немилосердным: «Без денег», — сказал он, — «ты не получишь от меня ни одного зерна».
Тогда земледелец заплакал и пришёл рассказать мне о своей беде. Я утешил его, а наутро сам пришёл к нему и принёс целую груду золота: «Отнеси, брат, это золото тому торговцу хлебом и отдай его в залог», — а после урожая пусть выкупит залог и принесёт его опять ко мне. Богач отпустил бедному хлеба. Потом голод миновал, был хороший урожай; земледелец отдал богачу взятый хлеб, взял назад залог и с благодарностью принёс его ко мне.
Я взял золото и направился к своему саду, захватив с собою и земледельца: «Пойдём», — сказал я ему, — «и вместе отдадим это Тому, Кто так щедро дал нам взаймы». Вошедши в сад, я положил золото у ограды, возвёл очи к небу и воззвал к Господу моему Иисусу Христу: как некогда Он Моисеев жезл на глазах у царя Египетского превратил в змия, так пусть повелит и этому золоту, ранее превращённому Им из животного, опять принять первоначальный вид свой, — тогда и сей человек узнает, какое попечение имеет о нас Бог, ибо «Господь творит всё, что хочет» (Пс. 134:6).
Когда я так молился, кусок золота вдруг зашевелился и обратился в змею. Так сначала змея обратилась в золото, а потом из золота опять стала змеею. Земледелец затрепетал от страха и пал на землю; змея уползла в свою нору, а он возвратился домой, изумляясь величию чуда, сотворённого Богом.
Один добродетельный муж, мой друг, по зависти злых людей был оклеветан пред городским судьёю и осуждён на смерть без всякой вины. Узнав об этом, я пошёл избавить друга от незаслуженной казни. В то время в стране было наводнение, и ручей на моём пути вышел из берегов и сделался непереходимым. Припомнив, как Иисус Навин с ковчегом завета посуху перешёл разлившийся Иордан, я, веруя во всемогущество Божие, приказал потоку, как слуге: «Стань! Так повелевает тебе Владыка всего мира, дабы я мог перейти и спасён был муж, ради которого я спешу». Поток тотчас остановился в своём течении и открыл сухой путь — и для меня, и для всех, шедших со мною. Свидетели чуда поспешили к судии, и тот тотчас же освободил осуждённого.
Провидел я и тайные грехи людские. Однажды, когда я отдыхал от пути у одного странноприимца, женщина, находившаяся в незаконном сожительстве, пожелала умыть мне, по тамошнему обычаю, ноги. Но я, зная её грех, сказал ей, чтобы она ко мне не прикасалась, — не потому, что гнушался грешницею: разве может гнушаться грешниками ученик Господа, евшего и пившего с мытарями и грешниками? Когда же она настойчиво продолжала стараться прикоснуться к моим ногам, я обличил её с любовью и кротостью и побуждал покаяться.
Стыд охватил её; с сокрушённым сердцем упала она к моим ногам и обмывала их уже не водою, а слезами, и сама открыто созналась в грехах, в которых была обличена. А я, подражая Господу, милостиво сказал ей: «прощаются тебе грехи» (Лк. 7), и ещё: «вот, ты выздоровел; не греши больше» (Ин. 5:14). С того времени женщина та совершенно исправилась.
До сих пор я говорил о чудесах; теперь должно сказать и о ревности по вере православной. В царствование Константина Великого, первого императора-христианина, в 325 году в Никее собрался Первый Вселенский собор — для низложения еретика Ария, нечестиво называвшего Сына Божия тварью, а не творцом всего, и для исповедания Его Единосущным с Богом Отцом. Ария в его богохульстве поддерживали епископы значительных тогда церквей.
Поборниками же православия были украшенные жизнью и учением мужи: великий между святыми Александр, в то время ещё пресвитер и заместитель святого Митрофана, патриарха Цареградского, находившегося на одре болезни, и славный Афанасий, проходивший тогда диаконское служение в церкви Александрийской. С ними вместе был и я, и обитавшая во мне благодать была полезнее и сильнее в деле увещания еретиков, чем речи иных, их доказательства и красноречие.
С соизволения царя на соборе присутствовали и греческие мудрецы, называвшиеся перипатетиками; мудрейший из них выступил на помощь Арию и гордился своею особенно искусною речью, стараясь высмеять учение православных. Я, человек неучёный, знавший только Иисуса Христа, «притом распятого» (1 Кор. 2:2), просил отцов позволить мне вступить в состязание с этим мудрецом, но святые отцы, зная, что я человек простой, совсем незнакомый с греческою мудростью, запрещали мне это. Однако, зная, какую силу имеет премудрость свыше и как немощна пред нею мудрость человеческая, я обратился к мудрецу: «Философ! Во имя Иисуса Христа, выслушай, что я тебе скажу». Когда философ согласился выслушать, я начал беседовать.
«Един есть Бог», — сказал я, — «сотворивший небо и землю и создавший из земли человека и устроивший всё прочее, видимое и невидимое, Словом Своим и Духом; и мы веруем, что Слово это есть Сын Божий и Бог, Который, умилосердившись над нами заблудшими, родился от Девы, жил с людьми, пострадал и умер ради нашего спасения, и воскрес, и с Собою совоскресил весь род человеческий; мы ожидаем, что Он же придёт судить всех нас праведным судом и каждому воздаст по делам его; веруем, что Он одного существа с Отцом, равной с Ним власти и чести». «Так исповедуем мы и не стараемся исследовать эти тайны любопытствующим умом».
Немного помолчав, я спросил: «Не так ли и тебе всё это представляется, философ?» Но философ молчал, как будто ему никогда не приходилось состязаться. Он не мог ничего сказать против моих слов, в которых видна была какая-то Божественная сила, во исполнение сказанного в Писании: «ибо Царство Божие не в слове, а в силе» (1 Кор. 4:20). Наконец он сказал: «И я думаю, что всё действительно так, как говоришь ты». Тогда я сказал: «Итак, иди и прими сторону святой веры».
Философ, обратившись к своим друзьям и ученикам, заявил, что доказательства он отражал своим искусством спорить: «Но когда, вместо доказательств от разума, из уст этого старца начала исходить какая-то особая сила, — доказательства бессильны против неё, так как человек не может противиться Богу». И философ, приняв православную христианскую веру, радовался, что был побеждён в состязании на свою же собственную пользу. Радовались и все православные, а еретики потерпели великое посрамление.
По окончании собора, после осуждения и отлучения Ария, все бывшие на соборе, и я вместе с ними, разошлись по домам. В это время умерла дочь моя Ирина; время своей цветущей юности она в чистом девстве провела так, что удостоилась Царства Небесного.
Между тем ко мне пришла одна женщина и с плачем рассказала, что она отдала моей дочери некоторые золотые украшения для сохранения, а так как та в скором времени умерла, то отданное пропало без вести. Я искал по всему дому, не спрятаны ли где украшения, но не нашёл их. Тронутый слезами женщины, я вместе со своими домашними подошёл к гробу дочери и, обращаясь к ней, как к живой, воскликнул: «Дочь моя Ирина! Где находятся украшения, вверенные тебе на хранение?»
Ирина, как бы пробудившись от крепкого сна, отвечала: «Господин мой! Я спрятала их в этом месте дома», — и указала место. Тогда я сказал ей: «Теперь спи, дочь моя, пока не пробудит тебя Господь всех во время всеобщего воскресения». На всех присутствовавших при виде такого дивного чуда напал страх. А я нашёл в указанном умершею месте спрятанное и отдал той женщине.
По смерти Константина Великого империя его разделилась на две части; восточная половина досталась старшему сыну его Констанцию. Находясь в Антиохии, Констанций впал в тяжкую болезнь, которую врачи не могли исцелить. И вот в видении ночью император увидел Ангела, который показал ему целый сонм епископов и среди них особенно двоих, бывших, по-видимому, вождями остальных; Ангел поведал царю, что только эти двое могут исцелить его болезнь. Пробудившись, он не мог догадаться, кто были эти два епископа; один из них тогда не был ещё и епископом.
Царь собирал к себе епископов из окрестных городов, потом из более отдалённых областей, но не находил виденных им двоих. Наконец он велел собраться к нему епископам всей его империи. Царское прошение достигло и острова Кипра и города Тримифунта, где я епископствовал и где мне всё уже было открыто Богом относительно царя. Тотчас же я отправился к императору, взяв с собою ученика своего Трифиллия, вместе с которым я являлся царю в видении и который в то время не был ещё епископом.
Прибыв в Антиохию, мы пошли во дворец к царю. Я был одет в бедные одежды и имел в руках финиковый посох, на голове — плетёную пальмовую митру, а на груди у меня привешен был глиняный сосудец, как это было в обычае у жителей Иерусалима. Когда я в таком виде входил во дворец, один из дворцовых служителей, богато одетый, счёл меня за нищего, посмеялся надо мною и, не позволяя войти, ударил меня по щеке; я же, памятуя слова Господа, подставил ему другую щеку. Служитель понял, что пред ним стоит епископ, и, сознав свой грех, просил прощения, которое и получил.
Едва только я вошёл к царю, он тотчас узнал меня: в таком именно образе я явился ему в видении. Констанций встал, подошёл ко мне и поклонился, со слезами прося моих молитв к Богу и умоляя об уврачевании своей болезни. Лишь только я прикоснулся к голове царя, он тотчас же выздоровел.
Трифиллий тем временем был крайне поражён царской пышностью, красотой дворца и множеством вельмож, стоящих перед царём, сидящим на троне. Я сказал ему: «Чему ты так дивишься, брат? Неужели царское величие и слава делают царя более праведным, чем другие?»
Много поучал я и самого царя, чтобы памятовал о благодеянии Божием и сам был бы благ к подданным, милосерд к согрешающим, щедр к просящим и всем был бы отцом — любящим и добрым, ибо кто царствует не так, тот должен быть назван не царём, а скорее мучителем. В заключение я заповедал царю хранить правила благочестия, не принимая ничего противного Церкви Божией.
Царь хотел возблагодарить меня за исцеление и предлагал множество золота, но я отказывался: «Нехорошо, царь, платить ненавистью за любовь», — ибо то, что я сделал для него, есть любовь: «в самом деле, оставить дом, переплыть такое пространство морем, перенести жестокие холода и ветры — разве это не любовь?» Только самыми усиленными просьбами царя я был убеждён принять золото — но не держать его у себя: тотчас же я раздал всё полученное просившим. Кроме того, согласно моим увещаниям, император Констанций освободил от податей священников, диаконов и всех клириков и служителей церковных, рассудив, что неприлично служителям Царя Бессмертного платить дань царю смертному.
Когда я возвратился домой, ко мне пришёл один человек, желавший купить из моего стада сто коз. Я велел ему оставить установленную цену и потом взять купленное. Но он оставил стоимость девяноста девяти коз и утаил стоимость одной, думая, что это не будет известно мне, по моей сердечной простоте совершенно чуждому всяких житейских забот.
Когда оба мы находились в загоне для скота, я велел покупателю взять столько коз, за сколько он уплатил, и покупатель, отделив сто коз, выгнал их за ограду. Но одна из них, как бы умная и добрая раба, знающая, что она не была продана своим господином, скоро вернулась и опять вбежала в ограду. Покупатель опять взял её и потащил за собою, но она вырвалась и опять прибежала в загон. Так до трёх раз вырывалась она у него из рук и прибегала к ограде, а он силою уводил её и, наконец, взвалил её на плечи и понёс к себе, причём она громко блеяла, бодала его рогами в голову, билась и вырывалась, так что все видевшие это удивлялись.
Тогда я, уразумев, в чём дело, и не желая при всех обличить нечестного покупателя, сказал ему тихо: «Смотри, сын мой, должно быть, не напрасно животное это так делает, не желая быть отведённым к тебе: не утаил ли должной цены за него? Не потому ли оно и вырывается у тебя из рук и бежит к ограде?» Покупатель устыдился, открыл свой грех и просил прощения, а затем отдал деньги и взял козу, — и она сама кротко и смирно пошла в дом купившего её впереди своего нового хозяина.
Будучи святителем, я не гнушался пасти овец бессловесных и сам ходил за ними. Однажды воры ночью проникли в загон, похитили несколько овец и хотели уйти. Но Бог, охраняя моё скудное имущество, невидимыми узами крепко связал воров, так что они не могли выйти из ограды до утра. На рассвете я пришёл к овцам и, увидев воров, связанных силою Божиею по рукам и по ногам, своею молитвою развязал их и наставил не желать чужого, а питаться трудом рук своих; потом дал им одного барана, чтобы «не пропал даром их труд и бессонная ночь», и отпустил их с миром.
Один тримифунтский купец имел обычай брать у меня взаймы деньги для торговых оборотов, и когда приносил взятое обратно, я говорил ему, чтобы он сам положил деньги в ящик, из которого взял: так мало заботился я о временном приобретении. Но однажды купец, увлёкшись корыстолюбием, не положил принесённого золота в ящик и удержал его у себя, а мне сказал, что вложил. В скором времени он обнищал: утаённое золото, как огонь, пожрало всё его имущество.
Тогда купец опять пришёл ко мне просить взаймы. Я отослал его к ящику: «Ступай и возьми, если сам ты положил». Купец не нашёл в ящике денег и воротился с пустыми руками. Я сказал ему: «Но ведь в ящике, брат мой, не было до этих пор ничьей другой руки, кроме твоей. Значит, если бы ты положил тогда золото, то теперь мог бы опять взять его». Купец, устыдившись, пал к моим ногам и просил прощения. Я простил его, но сказал в назидание, чтобы он не желал чужого и не осквернял совести обманом и ложью. Так неправдою приобретённая прибыль есть не прибыль, а в конце концов — убыток.
Одна женщина, по имени Софрония, благонравная и благочестивая, имела мужа-язычника. Она не раз обращалась ко мне и усердно умоляла постараться обратить её мужа к истинной вере. Муж её был моим соседом и уважал меня.
Однажды собралось много соседей — моих и язычника; были и мы сами. И вот вдруг я говорю одному из слуг во всеуслышание: «Вон у ворот стоит вестник, присланный от работника, пасущего моё стадо, с вестью, что весь скот, когда работник заснул, пропал, заблудившись в горах: ступай, скажи ему, что пославший его работник уже нашёл весь скот в целости в одной пещере». Вскоре затем, когда не успели ещё собравшиеся встать из-за стола, пришёл от пастуха другой вестник — с известием, что всё стадо найдено.
Слыша это, язычник был несказанно удивлён тем, что я знаю происходящее за глазами, как совершающееся вблизи; он вообразил, что я — один из богов, и хотел, как некогда жители Ликаонии апостолам Варнаве и Павлу, принести мне жертву. Но я сказал ему: «Я — не бог, а только слуга Божий и человек, во всём подобный тебе. А что я знаю то, что совершается за глазами, — это даёт мне мой Бог, и если и ты уверуешь в Него, то познаешь величие Его всемогущества и силы».
Со своей стороны и жена язычника Софрония, улучив время, стала убеждать мужа отречься от языческих заблуждений и познать Единого Истинного Бога и уверовать в Него. Наконец, силою благодати Христовой, язычник был обращён к истинной вере и просвещён святым крещением. Так спасся «неверующий муж» (1 Кор. 7:14), как говорит апостол Павел.
В Александрии созван был однажды собор епископов: патриарх Александрийский созвал всех подчинённых ему епископов и хотел общею молитвою ниспровергнуть и сокрушить все языческие идолы, которых там было ещё очень много. И вот, когда приносились Богу многочисленные усердные молитвы — как соборные, так и частные, — все идолы и в городе, и в окрестностях пали, только один особо чтимый язычниками идол остался цел на своём месте.
После того как патриарх долго и усердно молился о сокрушении этого идола, однажды ночью, когда он стоял на молитве, явилось ему некоторое Божественное видение, и повелено было не скорбеть о том, что идол не сокрушается, а скорее послать в Кипр и призвать оттуда меня, Спиридона, епископа Тримифунтского, ибо для того и оставлен был идол, чтобы быть сокрушённым по моей молитве. Патриарх тотчас же написал ко мне послание, в котором призывал меня в Александрию и говорил о своём видении, и немедленно направил это послание в Кипр.
Получив послание, я сел на корабль и отплыл в Александрию. Когда корабль остановился у пристани, называемой Неаполем, и я сходил на землю, — в ту же минуту идол в Александрии с его многочисленными жертвенниками разрушился, почему в Александрии и узнали о моём прибытии. Ибо, когда патриарху донесли, что идол пал, патриарх сказал остальным епископам: «Друзья! Спиридон Тримифунтский приближается». И все, приготовившись, вышли мне навстречу и с честью приняли меня, радуясь моему прибытию.
Однажды я вошёл в своём городе в церковь к вечерне; в церкви не было никого, кроме церковнослужителей. Но я велел возжечь множество свечей и лампад и стал пред алтарём. Когда я в положенное время возгласил: «Мир всем!» — и не было народа, который бы дал обычный ответ, внезапно послышалось сверху великое множество голосов, возглашающих: «И духу твоему». Хор этот был велик и строен и сладкогласнее всякого пения человеческого.
В другое время на вечернем пении в лампаде не хватило елея, и огонь стал уже гаснуть. Но Бог, исполняющий желание боящихся Его, повелел лампаде переполниться елеем через края, как некогда сосуду вдовицы во дни пророка Елисея.
В последний год моей жизни, во время жатвы, я вместе с жнецами вышел на жнитво, ибо работал сам, не гордясь высотою сана. Когда я жал свою ниву, внезапно, в самый жар, оросилась глава моя прохладною росою, нисходившею свыше, как некогда руно Гедеоново, и все, бывшие со мною на поле, дивились. Потом волосы на главе у меня вдруг изменились: одни сделались жёлтыми, другие — чёрными, иные — белыми. Я осязал голову рукою и сказал бывшим при мне, что приблизилось время разлучения души моей с телом, и стал поучать всех добрым делам, и особенно — любви к Богу и ближнему.
По прошествии нескольких дней, во время молитвы, я предал душу Господу, Которому служил всю свою жизнь, и был с честью погребён в церкви Святых Апостолов в Тримифунте. Там установлено было совершать ежегодно память мою, и при гробе моём совершаются многочисленные чудеса во славу дивного Бога, прославляемого во святых Его.
