Преподобный Сергий, игумен Радонежский, всея России чудотворец

Я родился в Ростовской области от благочестивых родителей Кирилла и Марии. Ещё от чрева матери Бог избрал меня на служение Себе: незадолго до моего рождения мать в воскресный день пришла к литургии в церковь, и пред началом чтения святого Евангелия я во чреве её так громко вскрикнул, что голос мой слышали все стоявшие в храме; во время Херувимской песни я вскрикнул во второй раз, а когда священник произнёс «Святая Святым» — в третий раз. Когда наступил день рождения, мне нарекли имя Варфоломей. С первых дней жизни я не питался молоком матери по средам и пятницам.

Семи лет я был отдан в ученье грамоте вместе с братьями — старшим Стефаном и младшим Петром. Они учились хорошо, а я далеко отставал: трудно давалось мне ученье, и хотя учитель занимался со мною весьма усердно, я мало успевал. Сие было по смотрению Божию, дабы я получил разум книжный не от людей, но от Бога. Со слезами молился я, чтобы Бог даровал мне разумение грамоты.

Однажды отец послал меня за лошадьми. Путь мой проходил лесом, и здесь я встретил некоторого инока, или скорее посланного Богом Ангела в иноческом образе: он стоял среди леса и творил молитву. Я поклонился ему и, когда он окончил молитву, сказал: «Я отдан, отче, в книжное обучение, но мало разумею, что говорит мне мой учитель; очень скорблю я об этом». Старец помолился о мне и сказал: «Отныне Бог даст тебе, дитя моё, уразуметь то, что нужно, так что ты и других можешь поучать». Он достал сосудец и дал мне как бы частицу от просфоры: «Возьми, чадо, и съешь; сие даётся тебе в знамение благодати Божией и для разумения Святого Писания».

Я упросил инока посетить дом моих родителей. Когда все начали молиться, старец велел мне читать псалмы. «Я не умею, отче», — отвечал я. Но инок пророчески произнёс: «Отныне Господь дарует тебе знание грамоты», — и я тотчас же начал стройно читать псалмы. При прощании старец сказал родителям: «Велик будет сын ваш пред Богом и людьми, он станет некогда избранной обителью Святого Духа и служителем Пресвятой Троицы».

Я возрастал летами, а с тем вместе разумом и добродетелью, и наложил на себя строгий пост: по средам и пятницам ничего не вкушал, а в прочие дни питался только хлебом и водою. Мать уговаривала меня оставить столь суровый образ жизни, но я отвечал ей: «Не отклоняй меня от воздержания, ибо оно так сладостно и полезно для моей души».

Между тем Кирилл и Мария переселились из Ростова в местность, называвшуюся Радонеж; мне было тогда около пятнадцати лет. Когда мне исполнилось двадцать, я стал просить родителей благословить меня постричься в иноки, но они просили подождать, ибо нет кроме меня никого, кто бы послужил им на старости: «потерпи ещё немного времени, предай нас погребению». Я повиновался. Незадолго до кончины Кирилл и Мария приняли иночество в Покровском Хотьковом монастыре, верстах в трёх от Радонежа; сюда же пришёл овдовевший старший брат мой Стефан. Немного спустя родители, один вскоре после другого, с миром преставились ко Господу и были погребены в сем монастыре. Всё имущество они оставили мне, но я размышлял: «Я смертен, и тоже умру, как и родители мои», — и раздал всё, ничего не оставив себе, ибо уповал на Бога, «дающего хлеб алчущим» (Пс. 145:7).

Стремясь к отшельничеству, я вместе с братом Стефаном отправился отыскивать место, удобное для пустынной жизни. Долго ходили мы по лесам и пришли туда, где ныне возвышается монастырь Пресвятой Троицы. Место сие было покрыто густым, дремучим лесом, где лишь звери да птицы обитали. С горячей молитвою обратились мы к Богу и, устроив хижину, воздвигли небольшую церковь; мы пошли в Москву и просили митрополита Феогноста благословить освятить её во имя Пресвятой Троицы. Святитель ласково нас встретил и послал с нами священнослужителей. Так скромно было положено основание Свято-Троицкого монастыря.

Брат мой Стефан, тяготясь жизнью в таком пустынном месте, оставил меня и переселился в Москву, в Богоявленский монастырь. Оставшись в одиночестве, я укрепился в трудах и решил принять пострижение. Ко мне пришёл один игумен, по имени Митрофан; он и постриг меня на двадцать третьем году жизни, в день памяти святых мучеников Сергия и Вакха, и мне было дано имя Сергий. Семь дней я неисходно пребывал в церкви, и каждый день Митрофан приобщал меня Святых Таин. Уходя, он предрёк: «На месте сем Бог воздвигнет большую и славную обитель».

Я умерщвлял плоть постом, бдением и трудами, а во время лютой зимы, когда от мороза трескалась земля, переносил стужу в одной одежде. Бесы, обращаясь то в зверей, то в змей, хотели устрашить меня, чтобы я покинул то место. Однажды ночью бесы целым воинством приблизились ко мне и кричали: «Уйди с сего места, уйди, иначе ты погибнешь лютою смертью!» — и из уст их вырывался пламень. Но, призывая имя Господне, я разрушал как тонкую паутину бесовские наваждения.

После бесовских видений не так страшен был для меня вид диких зверей: мимо моей одинокой келлии пробегали стаи голодных волков, заходили сюда и медведи, но сила молитвы спасала меня. Однажды я заметил перед келлией медведя; видя, что зверь очень голоден, я сжалился над ним, вынес кусок хлеба и положил его на пень. С тех пор медведь стал часто приходить к келье, ожидал обычного подаяния и с кротостью смотрел на меня; я делился с ним пищей, часто даже отдавал ему последний кусок. И дикий зверь сделался настолько кроток, что повиновался даже моему зову.

Между тем обо мне стала повсюду распространяться слава, и многие из окрестных городов и селений начали стекаться ко мне: кто за советом, кто ради душеспасительной беседы. Некоторые просили позволения жить вместе со мною, но я отговаривал их, указывая, что места сии пустынны и дики и много лишений предстоит здесь. Видя твёрдость их намерения, я должен был уступить. Вскоре собралось двенадцать человек, и долго не изменялось сие число: если кого-либо из братий постигала кончина, на его место приходил другой. Пришедшие построили двенадцать келлий, и я вместе с братией обнёс их деревянным тыном. Так возник монастырь, существующий по благодати Божией доныне.

Тихо и мирно проходила наша жизнь: семь раз в день принимала церковь под свой кров иноков — мы совершали полунощницу, утреню, третий, шестой и девятый час, вечерню и повечерие, а для совершения Божественной литургии приглашали к себе из ближайших сёл священника.

Спустя год после того, как пришла ко мне братия, поселился в обители и священноинок Митрофан, постригший меня; он был единодушно избран игуменом, но вскоре предал Господу свою душу. Тогда братия стали просить, чтобы я принял сан священства и был у них игуменом. Я отказался: я хотел подражать Господу и быть всем слугою. Сам я построил несколько келлий, выкопал колодезь, носил воду и ставил её у келлии каждого брата, рубил дрова, пёк хлебы, шил одежду, готовил пищу.

Прошло более десяти лет, и с каждым днём сильнее чувствовалась нужда в игумене и иерее. Иноки, собравшись вместе, сказали мне: «Отче, не можем мы жить без игумена, желаем, чтобы ты был нашим наставником и руководителем», — и просили: «Совершай у нас святую Литургию, дабы мы из честных рук твоих приобщались Божественных Таин». Сильно и долго отказывался я, говоря, что «у меня и помысла никогда не было об игуменстве, одного желает душа моя — окончить дни свои простым иноком». Побеждённый их мольбами, я отправился с двумя старцами в Переяславль Залесский к Афанасию, епископу Волынскому, и стал просить у него игумена в свою обитель. Святитель ответил: «Отныне будь отцом и игуменом для братии, тобою же собранной в новой обители Живоначальной Троицы!» Он посвятил меня сначала в иеродиакона, затем в иеромонаха, и, весь исполненный страха и умиления, я совершил первую литургию, после которой был поставлен во игумена.

Став игуменом, я не изменил прежней строгости; ежедневно совершал Божественную литургию и всегда сам приготовлял просфоры; первым приходил в церковь и последним уходил из храма Божия.

В первое время обитель наша была бедна. Не хватало вина для Литургии, пшеницы для просфор, воска для свеч, елея для лампад — иноки зажигали лучины. Сосуды для Причащения были из дерева, облачение — из простой крашенины, богослужебные книги писались на бересте. Просить пропитания у мирян я строго запрещал инокам, требуя возлагать надежду на Бога.

Однажды у меня не оставалось ни куска хлеба; три дня я терпел. На рассвете четвёртого дня я взял топор и пришёл к старцу Даниилу: «Я слышал, старче, что ты хочешь пристроить сени к своей келье», — и просил позволить мне построить их. Он не решался поручить дело мне, ибо меня нужно было хорошо вознаградить. Я просил лишь несколько кусков старого, заплесневевшего хлеба, но сказал: «Не сделав работы, я не беру платы». Целый день работал я и вечером принял хлеб; иноки заметили, что из уст моих вылетает пыль от хлеба, покрытого плесенью.

Поселился я на безводном месте, и когда умножилась братия, воду приходилось носить издалека; некоторые роптали, зачем я устроил обитель там, где нет воды. Я отвечал: «Братия, я желал один безмолвствовать на сем месте, Богу же было угодно, чтобы здесь возникла обитель. Он может даровать нам и воду». С одним из братии я тайно сошёл в чащу под монастырём, нашёл во рве немного дождевой воды, преклонил колена и молился, чтобы Господь, как через Моисея источил воду из камня, даровал воду и на месте сем. Тогда внезапно забил обильный источник. Иноки стали называть его «Сергиевым», но я сказал: «Не я, братия, дал вам сию воду, но сам Господь послал её нам недостойным. Поэтому не называйте его моим именем».

В окрестностях обители жил один муж, питавший ко мне великую веру; единственный сын его был одержим неизлечимою болезнью, и отец принёс его ко мне. Но когда он пришёл в келью и стал просить помочь болящему, отрок умер. Отец горько плакал и вышел, чтобы принести всё нужное для погребения. Я сжалился над ним и, сотворив молитву, воскресил отрока. Когда поселянин возвратился с гробом, я сказал ему: «Напрасно ты неосмотрительно предаёшься печали: отрок не умер, но жив». Отец стал благодарить меня, но я сказал: «Когда ты нёс отрока сюда, от сильной стужи он изнемог, — ты же подумал, что он умер; теперь в тёплой келлии он согрелся — а тебе кажется, что он воскрес», — и запретил ему говорить о сем. О чуде поведал один из моих учеников.

Я всегда носил ветхую и простую одежду, так что многие не узнавали меня. Один крестьянин пришёл в обитель спросить, где святой Сергий. Я тогда копал землю в огороде; братия указали на меня, но крестьянин, увидев старца в худой, разодранной одежде, подумал, что над ним посмеялись, и отвернулся. Я же позвал его к себе, поставил перед ним трапезу и сказал: «Не скорби, друг, ты вскоре увидишь того, кого хотел видеть». Тут прибыл князь; увидев меня, он ещё издали поклонился до земли, испрашивая благословения, и мы сели рядом беседовать. Поселянин спросил у одного из предстоящих, что это за старец сидит с князем, и услышал: «Это — преподобный Сергий». Когда князь вышел, крестьянин поклонился мне в ноги. Я же ободрил его: «Чадо, не скорби, ибо ты один верно думал о мне, говоря, что я простой человек, все же прочие ошибаются, полагая, что я велик!»

Однажды поздно вечером я совершал правило и молился о своих учениках; вдруг я услышал голос, звавший меня: «Сергий!» Отворив окно, я увидел большое сияние с неба; стало светлее дня. Голос послышался во второй раз: «Сергий! Ты молишься о своих чадах, и моление твоё услышано: посмотри — видишь число иноков, собирающихся под твоё руководство во имя Пресвятой Троицы». Оглянувшись, я увидел множество прекрасных птиц в монастыре и вокруг него, певших несказанно сладко. И опять был слышен голос: «Так умножится число твоих учеников, подобно сим птицам; и после тебя оно не оскудеет и не умалится». Я позвал Симеона, жившего ближе прочих; он узрел только часть сего небесного света, и оба мы провели без сна всю ночь, прославляя Бога.

Вскоре после этого пришли ко мне послы от святейшего патриарха Константинопольского Филофея и передали дары: крест, параманд и схиму. «Не к другому ли кому вы посланы?» — сказал я. — «Кто я грешный, чтобы мне получать дары от святейшего патриарха?» Но они принесли послание, в котором патриарх советовал устроить общежитие. Митрополит Алексий одобрил тот же совет. С того времени я установил в своей обители общежитие и строго приказал соблюдать общежительные уставы: ничего не приобретать для себя, не называть ничего своим, но всё иметь общим.

Тяготясь людской славой, я вышел тайно из обители и, отойдя около шестидесяти верст, поселился близ реки Киржач, где ученики воздвигли со мною монастырь. Но иноки лавры просили митрополита Алексия убедить меня возвратиться, и я беспрекословно исполнил прошение святителя, чем братия была очень утешена.

Ещё при жизни я сподобился иметь общение с бесплотными. Однажды я совершал Божественную литургию вместе с братом моим Стефаном и племянником Феодором; в церкви находился и Исаакий молчальник. Вдруг Исаакий увидел в алтаре четвёртого мужа, в чудно блистающих ризах; при малом входе с Евангелием небесный сослужитель следовал за мною, и лицо его сияло как снег. Исаакий спросил отца Макария, кто сей муж; Макарий подумал, не пришёл ли священнослужитель с князем Владимиром, бывшим тогда в церкви, но с князем не было иерея. По окончании литургии ученики приступили ко мне. Сначала я не хотел открывать тайны, но они продолжали просить, и я сказал: «Чада, если Сам Господь Бог открыл вам, то могу ли я утаить сие? Тот, кого вы видели, был Ангел Господень; не только ныне, но и всегда, когда мне недостойному приходится совершать литургию, он, Божиим изволением, служит вместе со мною. Вы же строго храните сие втайне, пока я жив».

Святитель Алексий, митрополит Московский, желал видеть меня своим преемником. Замечая приближение своей кончины, он призвал меня и подал мне свой украшенный золотом и драгоценными каменьями архиерейский крест. Я смиренно поклонился: «Прости мне, владыко святой, от юности не был я златоносцем, а в старости тем более желаю пребывать в нищете». Он сам возложил на меня крест и предложил воспринять сан епископский. «Прости меня, владыко», — ответил я святителю, — «ты хочешь наложить на меня бремя выше моих сил. Сие невозможно: я — грешный и самый последний из всех людей». Долго убеждал меня святитель, но я остался непреклонным, и он с миром отпустил меня в обитель.

Более полутораста лет Русская земля терпела татарское иго. Божиим попущением за грехи людские хан Мамай поднялся на Русь со всеми своими несметными полчищами, грозя разорить христианские церкви. Великий князь Димитрий Иоаннович пришёл в обитель Троицы испросить благословения на поход: «Помолись же, отче, чтобы Бог избавил нас от сей великой беды». Я ободрил князя: «Подобает тебе заботиться о стаде, порученном Богом, и выступить против безбожных». После литургии и трапезы я окропил его святой водою: «Врага ожидает конечная гибель, а тебя милость, помощь и слава от Бога», — а одному лишь князю сказал: «Иди, господин, небоязненно: Господь поможет тебе против безбожных: победишь врагов своих».

В обители подвизались тогда два инока, Александр Пересвет и Андрей Ослябя; в миру они были воинами. Великий князь просил их у меня, и я приказал возложить на них схиму с изображением Креста Христова: «Вот, чада, оружие непобедимое: да будет оно вам вместо шлемов и щитов бранных!»

Войско переправилось через Дон и стало на поле Куликовом; перед самой битвой я послал князю с иноком Нектарием благословение Пресвятой Троицы, Богородичную просфору и грамоту. Против богатыря Челубея выступил смиренный инок Пересвет; со страшною силою они сшиблись, и оба пали мертвыми. Ужасная битва окончилась совершенным поражением неприятелей. Во всё время битвы я, собрав братию, стоял с нею на молитве; провидя всё, я поведал братии о победе, называл павших по именам и сам приносил о них моление. Великий князь, получивший прозвище Донского, повелел служить панихиды за всех воинов, убиенных на Куликовом поле.

Однажды ночью я стоял пред иконою Пречистой, совершая обычное правило, и молился, чтобы Она призрела на святое сие место. Окончив молитву, я присел отдохнуть и вдруг сказал ученику моему Михею: «Чадо, бодрствуй и трезвись! В сей час к нам будет неожиданное и чудесное посещение». Внезапно послышался голос: «Се, грядет Пречистая». Я поспешно вышел в сени; здесь осиял меня свет ярче солнечного, и я сподобился узреть Пречистую, сопровождаемую двумя Апостолами, Петром и Иоанном. Не вынося сияния, я пал ниц. Пречистая же прикоснулась ко мне Своими руками и сказала: «Не ужасайся, избранник Мой! Я пришла посетить тебя, ибо услышаны твои молитвы об учениках. Не скорби больше об обители сей: отныне она будет иметь изобилие во всём не только при твоей жизни, но и по отшествии твоём к Богу. Я же никогда не оставлю места сего».

Изрекши сие, Пречистая стала невидима. Придя в себя, я увидел, что ученик мой лежит как мертвый; я поднял его и мог промолвить только: «Чадо, помедли немного, ибо и во мне от чудного видения трепещет душа!» Потом я позвал Исаака и Симона, и все вместе мы совершили молебен Богородице.

В другой раз, когда я совершал литургию, ученик мой Симон, бывший тогда екклисиархом, увидел, что по святому престолу носится огонь, окружая меня, а когда я приступил к принятию Христовых Таин, огонь, свившись, как бы некая дивная пелена, погрузился в святую чашу, из которой я и причастился. «Отче, я узрел чудное видение: я видел благодать Духа Святого, действующую с тобою», — сказал он мне. Я же запретил ему: «Не говори об этом никому, пока Господь не призовёт меня к Себе».

Прожив много лет в большом воздержании среди неусыпных трудов, я достиг глубокой старости: мне исполнилось уже семьдесят восемь лет. За шесть месяцев до кончины, провидев своё отшествие к Богу, я призвал к себе братию и поручил руководить ею ученику моему Никону: он хотя и был молод летами, но был умудрён опытностью духовной. Назначив его игуменом, сам я предался совершенному безмолвию и стал готовиться к отшествию из сей временной жизни.

В сентябре месяце я впал в тяжёлый недуг и, почувствовав кончину, призвал братию. В последний раз я обратился к ней с поучением: увещевал иноков пребывать в вере и единомыслии, умолял сохранять чистоту душевную и телесную, завещал питать ко всем нелицемерную любовь, удаляться от злых похотей и страстей, наблюдать умеренность в пище и питье, не забывать страннолюбия, быть смиренными и бежать от земной славы. Наконец я сказал им: «Я отхожу к Богу, меня призывающему, и поручаю вас Всемогущему Господу и Пречистой Его Матери; да будет Она вам прибежищем и стеною от стрел лукавого».

В самые последние минуты я пожелал сподобиться святых Таин Христовых. Я уже не мог сам подняться со своего ложа: ученики благоговейно поддерживали меня под руки, когда я в последний раз вкушал Тела и Крови Христовых; затем, воздев руки, я с молитвой предал Господу душу. Лишь только я преставился, несказанное благоухание разлилось по келлии. Братия проливали горькие слёзы, как овцы, потерявшие своего пастыря; с надгробными песнями и псалмопениями они погребли моё тело и положили его в обители, где я столь ревностно подвизался в течение своей жизни.

Оставив братию видимым образом, я не оставлял с нею общения невидимого: инок Игнатий видел, как я стоял за всенощным бдением на своём месте и с прочими братиями участвовал в церковном пении. Прошло более тридцати лет после моего преставления, и Господь восхотел ещё более прославить Своего угодника. Один благочестивый человек, живший близ монастыря, часто приходил к моему гробу; однажды ночью после молитвы он впал в лёгкий сон, и я явился ему: «Возвести игумену сей обители: зачем оставляют меня так долго под покровом земли во гробе, где вода окружает моё тело?»

Он рассказал о видении Никону, бывшему тогда игуменом, и много людей стеклось в обитель; прибыл и почитавший меня как отца князь Юрий Дмитриевич. Лишь только собравшиеся открыли гроб, великое благоухание распространилось кругом, и увидели дивное чудо: тело моё сохранилось целым и невредимым, и тление не коснулось даже одеяния; по обе стороны гроба стояла вода, но она не касалась ни мощей, ни одежды. С ликованием были положены мощи в новую раку. Сие обретение последовало пятого июля тысяча четыреста двадцать восьмого года, в память чего и было установлено празднование.

С тех пор многочисленные чудеса подаются всем, с верою призывающим моё имя и припадающим к раке. Один бедный слепец, с семилетнего возраста потерявший зрение, стоял вне церкви в праздник Пресвятой Троицы и горько рыдал, что не может войти и поклониться; я взял его за руку, ввёл в церковь и подвёл к раке, — слепец поклонился ей, и тотчас исчезла его слепота. И до сего времени гроб мой — неоскудеваемый источник чудотворений для всех, с верою приходящих.

Иже добродетелей подвижник, яко истинный воин Христа Бога, на страсти вельмѝ подвизался еси в жизни вре́менней, в пе́ниих, бде́ниих же и поще́ниих образ быв твоим учеником: темже и вселися в тя Пресвятый Дух, Егоже действием светло укра́шен еси. Но яко имеяй дерзновение ко Святей Троице, поминай стадо, еже собрал еси мудре: и не забуди, якоже обещался еси, посещая чад твоих, Сергие преподобне, отче наш.