Губернский город Курск памятен моим рождением. Родителей моих звали Исидором и Агафьею, по фамилии Мошнины; отец мой имел свои кирпичные заводы близ Курска и, в качестве подрядчика, строил каменные здания, церкви и дома. Родился я в ночь с девятнадцатого на двадцатое июля и наречён был Прохором, в честь святого Прохора, единого от семидесяти апостолов. Отца я лишился, когда имел не более трёх лет от рождения; воспитательницею моею в детстве исключительно оставалась матерь моя.
Было мне семь лет, когда мать моя, осматривая строение Сергиевской церкви, взяла с собою и меня на самый верх строившейся тогда колокольни. Тут я потерялся из виду матери и, оставшись один, по неосторожности упал на землю. В великом испуге сбежала она с колокольни, воображая найти меня разбитым до смерти, но с удивлением и несказанною радостью увидела меня целым и невредимым: я стоял на ногах. Мать со слезами радости признала сие делом особенного Божественного охранения и возблагодарила Бога.
Было мне десять лет, когда начали меня учить церковной грамоте, и вскоре я сделался так тяжко болен, что не надеялись на моё выздоровление. В самое трудное время болезни, в сонном видении, я увидел Пресвятую Богородицу, Которая обещала посетить меня и исцелить от болезни. Проснувшись, я рассказал это видение матери. Вскоре после того несли по городу крестным ходом чудотворную икону Знамения Божией Матери, и путь его лежал через двор нашего дома; матушка вынесла меня, больного, на двор и приложила к чудотворной иконе. С того времени я начал поправляться и скоро совсем выздоровел.
Так как старший брат мой Алексей занимался торговлею и имел свою лавку в Курске, то и меня заставили приучаться к торговле в этой лавке. Родом я — из курских купцов, и когда не был в монастыре, мы, бывало, торговали таким товаром, который больше барыша даёт: ремнями, дёгтем, бечёвками, лаптями, железом. Но к торговле и к барышам не лежало моё сердце: оно влекло меня туда, где можно было стяжать сокровище духовное, вечное спасение души. Не опускал я почти ни одного дня без того, чтобы не посетить храма Божия, и в воскресные дни любил заниматься чтением духовно-назидательных книг, собирая иногда товарищей своих слушать чтение.
В городе нашем жил тогда некий Христа ради юродивый; по благочестию своему я сперва вошёл в знакомство с ним, а после всем сердцем к нему прилепился, и он ещё более расположил душу мою к уединённой жизни. Не утаилось от матери моей это направление; в душе она соглашалась со мною и радовалась. Я стал заговаривать о монастыре, вызнавал осторожно её мысли; видя, что она не противоречит, желание монашеской жизни разгоралось во мне всё сильнее. На семнадцатом году жизни намерение оставить мир окончательно созрело во мне.
Трогательно было моё прощание с матерью. Я помолился Богу и, поклонившись ей в ноги, просил родительского благословения. Она дала мне приложиться к иконам Спасителя и Божией Матери, а потом благословила меня медным крестом. Этот крест взял я с собою как знамение материнского благословения и до конца жизни своей носил его открыто на груди.
Слава подвижнической жизни иноков Саровской пустыни, где подвизались уже многие из курских жителей и где настоятелем был в то время курский уроженец Пахомий, склоняла меня идти к сим подвижникам. Но прежде мне хотелось побывать в Киеве, чтобы в Киево-Печерской лавре, этом рассаднике русского иночества, помолиться и благословиться у святых мощей преподобных Антония и Феодосия. И вот, с благословением материнским на шее и с посохом в руках, отправился я в Киев.
В Киеве я с усердною молитвою и слезами припадал к мощам угодников Божиих. Обходя отцов, там подвизавшихся, услышал я, что неподалёку от Лавры, в Китаевской обители, спасается затворник именем Досифей, жизни истинно богоугодной, имеющий дар прозорливости. Придя к нему, я пал к ногам его, целовал их, раскрыл пред ним всю свою душу и просил наставлений и благословения. Прозорливый старец, уразумев моё намерение, указал мне для вселения Саровскую обитель и благословил меня, сказав: «Гряди, чадо Божие, и пребуди в Саровской обители; место сие будет тебе во спасение; с помощью Божией, там окончишь ты и своё земное странствование. Св. Дух, сокровище всех благих, управит жизнь твою во святыне. В Сарове и настоятель Пахомий богоугодной жизни».
Беседа блаженного старца окончательно утвердила меня в добрых намерениях. Возвратившись на родину и простившись с матерью, я направил стопы свои в Саровскую пустынь и пришёл туда накануне праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы. Стоя в церкви на всенощном бдении праздника, видя благочинное совершение службы Божией, я восхищался духом, радуясь, что Господь указал мне здесь место для спасения души. Строитель Пахомий с любовью принял меня, юношу, в котором видел истинное стремление к иночеству, определил в число послушников и в научение отеческому пути отдал старцу иеромонаху Иосифу, исполнявшему в обители послушание казначея.
Сперва я находился в келейном послушании у старца и с точностью исполнял все монастырские правила и уставы по его указанию. Потом стали назначать мне, кроме келейного, и общие братские послушания: по началу был я в хлебне, отсюда переведён в просфорню, потом в столярню, далее сделан будильщиком — обходил до начала богослужения кельи братий и извещал их стуком в дверь о наступлении поры идти в церковь; после этого исполнял ещё послушание пономарское.
Немало искушений вытерпел я в эти годы: дух печали и скуки действовал на меня сильно, до изнеможения души. Скука, по замечанию отцов, нападает на монаха около полудня и производит в нём такое страшное беспокойство, что несносны становятся ему и место жительства, и живущие с ним братия; при чтении возбуждается какое-то отвращение, частая зевота и сильная алчба. Монах, одолеваемый скукою, подобен пустынному хворосту, который то немного остановится, то опять несётся по ветру: он, как безводное облако, гонится ветром.
Болезнь сия врачуется, по собственному моему опыту, молитвою, воздержанием от празднословия, посильным рукоделием, чтением слова Божия и терпением; ибо рождается она от малодушия, праздности и празднословия. Трудно, трудно избежать сей болезни начинающему жизнь монашескую, ибо она первая нападает на него; потому прежде всего должно предупреждать её строгим и беспрекословным исполнением всех возлагаемых на послушника обязанностей. Когда занятия твои придут в надлежащий порядок, скука не найдёт места в сердце твоём: скучают только те, у кого дела не в порядке. И так послушание есть лучшее врачевство против сей опасной болезни.
Тяжко разболелся я и слёг на жёсткое ложе: тело моё распухло, лежал я неподвижно; недуг был упорный и продолжительный, длившийся три года, половину которых провёл я в постели. Я всецело предал своё тело и душу Богу, молился, омывал слезами ложе своё; слово ропота никогда не сходило с уст моих. Служил мне в те дни старец отец Иосиф, а строитель Пахомий и старец Исаия также много пеклись обо мне.
Когда недуг мой усилился, отец строитель с решительностью предлагал мне пригласить врача или открыть кровь. Я же отвечал ему: «Я предал себя, отче святой, истинному Врачу душ и телес, Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери; если же любовь ваша рассудит, снабдите меня убогого, Господа ради, небесным врачевством». Тогда отец Иосиф, по моей просьбе и собственному усердию, особо отслужил о здравии моём всенощное бдение и литургию; братия собрались из усердия помолиться о страждущем, и я был исповедан и приобщился Святых Христовых Таин, которые принесли в мою келью, к одру моему.
В этот раз, по причащении Святых Таин, явилась мне в несказанном свете Пресвятая Дева Мария с апостолами Иоанном Богословом и Петром и, обратясь лицом к Богослову, перстом же указывая на меня, сказала: «Этот нашего рода». Потом Она возложила правую руку Свою на голову мою — и материя, наполнявшая тело моё, начала выходить отверстием, образовавшимся в правом боку. В скором времени тело моё совершенно освободилось от недуга.
Восемь лет провёл я в звании послушника; было мне тогда лет двадцать пять с лишком. С соизволения Святейшего Синода, тринадцатого августа, совершено было моё пострижение строителем иеромонахом Пахомием; восприемными отцами при этом были старцы Иосиф и Исаия. При пострижении дано мне было новое имя — Серафим. В том же году, в октябре, посвящён я был преосвященным Виктором, епископом Владимирским и Муромским, в сан иеродиакона и, храня чистоту души и тела, в течение шести лет и десяти месяцев почти беспрерывно находился в служении.
Случилось мне служить с отцом Пахомием и казначеем Иосифом во святой великий четверток. После малого выхода и паремий возгласил я, убогий, у святого престола, и, вошедши в царские врата, навёл на предстоящих орарем. Тут озарил меня свет, как луч солнечный. Обратив глаза на сияние, я увидел Господа Бога нашего Иисуса Христа — во образе Сына человеческого, в славе, сияющего светлее солнца неизреченным светом и окружённого, как бы роем пчёл, небесными силами: Ангелами, Архангелами, Херувимами и Серафимами. От западных церковных врат Он шёл по воздуху, остановился против амвона и, воздвигши Свои руки, благословил служащих и молящихся; затем вступил в местный образ, что близ царских врат. Сердце моё возрадовалось тогда чисто, просвещённо, в сладости любви ко Господу.
От сего таинственного видения я мгновенно изменился видом и не мог ни с места сойти, ни слова проговорить; два иеродиакона подошли, взяли меня под руки и ввели во святой алтарь, и около двух часов стоял я после того на одном месте неподвижно. Когда исполнилось мне тридцать четыре года, вызван я был в Тамбов, и епископ Феофил, второго сентября, рукоположил меня во иеромонаха.
С получением благодати священства я стал подвизаться в духовной жизни с вящею ревностью и удвоенною любовью, приобщаясь ежедневно, с горячею верою, Святых Христовых Таин. Но от непрестанного келейного бдения, от постоянного пребывания на службах, от многолетнего стояния на ногах я впал в недуг: ноги у меня опухли, открылись на них раны, и я лишился на время способности священнодействовать. И вот, вместо того чтобы просить себе отдыха в монастырских кельях, я стал просить у настоятеля отца Пахомия благословения удалиться в пустыню — от меньших трудов перейти к большим и тягчайшим. Семидесятилетний старец Пахомий благословил меня; это было последнее благословение, полученное мною от него.
В это время старец Пахомий был уже нездоров и готовился к смерти; заметил я, что к его болезненным страданиям присоединилась ещё какая-то печаль. «О чём, отче святой, так печалишься ты?» — спросил я его. Старец отвечал: «Я скорблю о сёстрах Дивеевской общины: кто их будет назирать после меня?» Желая успокоить его в предсмертные минуты, я обещался сам назирать их и поддерживать всё так же после смерти его. Обещание моё успокоило и обрадовало отходящего ко Господу отца Пахомия: он поцеловал меня радостным последним целованием и вскоре опочил мирным сном праведника. Горько оплакал я потерю старца, любившего меня, как возлюбленное чадо своё о Господе, под чьим руководством прошёл я все степени монастырского жития.
С благословения нового настоятеля Исаии удалился я в пустынную келлию, в день моего прихода в Саровскую пустынь. Для беспрепятственного проживания в ней выдан мне был билет, в котором значилось, что уволен я по неспособности в обществе, за болезнью и по усердию, после многолетнего искушения в той обители и в пустыне, единственно для спокойствия духа Бога ради.
Келлия, в которой я спасался, находилась в частом сосновом дремучем лесу, на берегу реки Саровки, на высоком холме, построенная из дерева, с одною комнатою и печкою; вокруг устроил я небольшой огород с грядами, а после и пчельник. Холм этот назвал я Афонскою горою, а иные уединённые места в лесу назвал в духовном смысле именами святых мест: тут был у меня святой град Иерусалим, Назарет, Вифлеем, где Христос родился, река Иордан, где Он принял крещение, Фавор, на котором было чудное Преображение, Голгофа, на которой Он был распят, гора Елеонская, с которой Он вознёсся на небо.
Желая, чтобы на гору мою не было женщинам входа, я просил о том Господа и Пресвятую Богородицу, и Бог дал мне знамение Своего изволения. Тогда я приступил к отцу строителю Исаии во святом алтаре и сказал: «Батюшка, отец строитель! Благослови, чтобы на мою гору, на которой живу теперь, женам не было входу». Он отвечал: «Благословляю, чтоб не было женам входу на твою гору, а ты сам охраняй». С той поры сам я завалил колодами тропинку к себе.
Летом я возделывал гряды на своём пустынном огороде: сажал на них семена, поливал землю, произращал овощи для подкрепления сил своих — картофель, свёклу, лук и траву, называемую снить. По благословению отца Исаии питался я одними овощами огорода своего, а на зиму снить сушил и тем одним питался: рвал её, клал в горшочек, вольёшь немного воды и поставишь в печку — славное выходило кушанье. Так, в Вифлеемском своём вертограде, созерцая умом Богомладенца, повитого в яслях, пел я, подражая силам небесным: «Слава в вышних Богу» (Лк. 2:14).
Диавол, исконный враг всякого добра, вооружился против меня разными искушениями. Однажды во время молитвы услышал я за стенами келлии вой зверя; потом, точно скопище народа, начали ломать дверь, выбили у двери косяки и бросили к ногам моим претолстый отрубок дерева, который восемь человек с трудом вынесли из келлии. В другие разы представлялось мне, что келлия моя разваливается на четыре стороны и что со всех сторон рвутся ко мне страшные звери с диким рёвом. Диавол, по попущению Божию, поднимал меня на воздух и с такою силою ударял об пол, что, если бы не Ангел-хранитель, самые кости мои могли бы сокрушиться. Но и этим не одолел он меня: все видения и нападения врага я побеждал силою крестного знамения и молитвою.
Видя, что смирения моего не сломить страхованиями, диавол воздвиг на меня мысленную брань и уныние; я же решился усилить свои иноческие труды. В глухом лесу, на половине пути от келлии к монастырю, лежал необыкновенной величины гранитный камень. Вспомнив о трудном подвиге святых столпников, я решился и сам принять участие в подвижничестве сего рода: восходил в ночное время на этот камень и молился на нём, стоя на коленях, с воздетыми вверх руками, взывая мытаревым гласом: «Боже, милостив буди ми грешному». Чтобы уравнять ночные подвиги дневным, имел я и в келлии камень, на котором молился с утра до вечера. Такого рода молитвенный подвиг нёс я по временам в течение тысячи суток.
Один из слушателей этого рассказа заметил после, что это свыше сил человеческих. Я же отвечал со смирением: «Св. Симеон Столпник сорок семь лет стоял на столпе; а мои труды похожи ли на его подвиг? Иначе сил человеческих не достало бы; внутренне подкреплялся и утешался я этим небесным даром, нисходящим свыше от Отца светов. Когда в сердце есть умиление, то и Бог бывает с нами».
Однажды, когда рубил я дрова в лесу, подошли ко мне трое неизвестных мне людей, одетых по-крестьянски, и стали требовать денег, говоря, что ко мне ходят мирские люди и деньги носят. Я сказал им: «Я ни от кого ничего не беру». Они не поверили; один из них кинулся на меня сзади, хотел свалить меня на землю, но сам упал. Я же, вооружённый топором, мог бы обороняться, но вспомнил слова Спасителя: «Вси приемшии нож, ножем погибнут» (Мф. 26:52), — и не захотел сопротивляться, спокойно опустил топор на землю и сказал, сложив крестообразно руки на груди: «Делайте, что вам надобно».
Тогда один из них, подняв с земли мой топор, обухом так крепко ударил меня в голову, что изо рта и ушей у меня хлынула кровь; я упал на землю и пришёл в беспамятство. Злодеи тащили меня к сеням келлии, продолжая яростно бить, кто обухом, кто деревом; связали мне руки и ноги и, положив в сенях, сами бросились в келлию искать богатства, но не нашли ничего, кроме святой иконы да немного картофеля. Едва придя в чувство, я развязал себя, поблагодарил Господа, что сподобился ради Него понести раны безвинно, и помолился, чтобы Бог простил убийц; на другой день с большим трудом сам пришёл в обитель во время самой литургии.
Врачи, осмотрев меня, нашли, что голова моя была проломлена, рёбра перебиты, грудь оттоптана, и удивлялись, как я остался жив; хотели пустить мне кровь, но во сне явилась мне Пресвятая Богородица в царской порфире, с апостолами Петром и Иоанном Богословом, и, обратясь к врачам, сказала: «Что вы трудитесь?» — а мне: «Сей от рода нашего». От этого посещения исполнился я неизреченной радости и стал поправляться. Крестьян, избивших меня, я простил и упросил настоятеля не делать над ними никакого взыскания, говоря, что иначе оставлю Саровскую обитель и удалюсь незнаемо куда.
После смерти строителя Исаии принял я на себя иноческий труд молчания. Паче всего должно украшать себя молчанием, ибо, говорит святой Амвросий Медиоланский, молчанием многих видел он спасающихся, многоглаголанием же ни единого. Если приходили ко мне в пустынь посетители, я к ним не являлся; случалось ли неожиданно встретить кого в лесу — падал я ниц лицом и не поднимал очей, пока встретившийся не проходил мимо. В этом безмолвии пребывал я около трёх лет.
Весною, восьмого мая, вступил я в монастырские врата после пятнадцатилетнего пребывания в пустыне и, приняв от строителя Нифонта благословение, водворился в прежней своей монастырской келлии: к себе никого не принимал, сам никуда не выходил и не говорил ни с кем ни слова. В келлии своей не хотел я иметь ничего, даже самых необходимых вещей: икона, пред которой горела лампада, да отрубок пня вместо стула составляли всё моё убранство. Для умерщвления плоти носил я на плечах под рубашкою на верёвках большой железный крест; питием моим была вода, а в пищу употреблял я только толокно да белую рубленую капусту.
Чтобы никогда не забывать о часе смертном, упросил я сделать для себя гроб и поставить его в сенях затворнической келлии; некрашеный, стоял он там всегда, и здесь часто я молился, готовясь к исходу от жизни сей — умоляя братию положить меня в нём, когда умру. В течение недели прочитывал я весь Новый Завет по порядку: в понедельник Евангелие от Матфея, во вторник от Марка, в среду от Луки, в четверг от Иоанна, в остальные дни — Деяния и послания святых апостолов. Так провёл я в затворе около пяти лет, а после несколько ослабил его строгость.
Однажды поздним вечером посетил меня боголюбивый брат, инок Иоанн Тихонов, желая, чтобы я поведал ему о великой милости Божией — как сподобился я быть восхищенным в небесные обители. Я запер за ним двери на крючок и, когда он хотел молить меня открыть ему эту тайну, заградил уста его своею рукою и сказал: «Огради себя молчанием». Потом стал я раскрывать пред ним историю пророков, апостолов, святых отцов и мучеников: все они были нам подобострастны, но исполнением в точности заповедей Христовых достигли совершенства, обрели благодать и наследовали Царство Небесное.
Вот я, убогий Серафим, для сего прохожу Евангелие ежедневно: в понедельник читаю от Матфея от начала до конца, во вторник от Марка, в среду от Луки, в четверг от Иоанна, в последние же дни — Деяния и Послания апостольские, и ни одного дня не пропускаю. Чрез это не только душа моя, но и самое тело услаждается и оживотворяется, оттого что беседую с Господом. Радость моя! Молю тебя, стяжи мирный дух, и тогда тысячи душ спасутся около тебя.
Я усладился словом Господа моего Иисуса Христа: «в дому Отца Моего обители мнози суть» (Ин. 14:2). На этих словах я, убогий, остановился и возжелал видеть оные небесные обители, и Господь не лишил меня Своей милости: Он исполнил моё желание — я и был восхищен в эти небесные обители, только не знаю, с телом или кроме тела, Бог весть. А о той радости и сладости небесной, которую я там вкушал, сказать невозможно. Если бы самая эта келья наша была полна червей и если бы эти черви ели плоть нашу во всю временную жизнь, то со всяким желанием надобно бы на это согласиться, чтобы только не лишиться той небесной радости, какую уготовал Бог любящим Его.
Пришла однажды ко мне из Дивеевской общины сестра, впавшая от немощи и вражеского искушения в такое уныние, что решилась совсем уйти из обители без благословения: непосильным показалось ей её послушание. Провидя её скорбь, я послал сказать, чтобы она пришла ко мне. Когда она пришла вся в слезах, я отёр слёзы её своим платком, говоря: «Матушка, слёзы твои не даром капают на пол», и, подведя её к образу Царицы Небесной Умиления, сказал: «Приложись, матушка, Царица Небесная утешит тебя». Потом велел ей наутро прийти в дальнюю пустыньку.
Подходя к дальней пустыньке, увидела она, что сижу я близ своей кельи на колоде, а подле меня стоит медведь ужасной величины; она вскрикнула от страха и упала. Я же, ударив медведя и махнув ему рукою, отослал его в густоту леса, подошёл к ней и сказал: «Не ужасайся и не пугайся». Она всё кричала: «Смерть моя!» — но я отвечал: «Нет, матушка, это не смерть; смерть от тебя далеко, а это радость». И повёл я её к той же колоде, посадил рядом с собою, и тотчас вышел из леса тот же медведь и лёг у ног моих.
Видя, что она понемногу успокоилась, я кормил зверя хлебом из своих рук, а после подал ей остальной кусок и велел покормить его самой. Она боялась, что он отъест ей руку, но я сказал: «Веруй, что он не отъест твоей руки». Она скормила ему весь хлеб и утешилась. Тогда сказал я ей: «Помнишь ли, матушка, у преподобного Герасима на Иордане лев служил, а убогому Серафиму медведь служит. Вот и звери нас слушают, а ты, матушка, унываешь». И запретил ей рассказывать об этом многие годы.
Первого января пришёл я в последний раз в больничную церковь, ко всем иконам сам поставил свечи и приложился, чего прежде за мною не замечали, потом причастился, по обычаю, Святых Христовых Таин. По окончании литургии простился я со всеми молившимися братиями, всех благословил и, утешая, говорил: «Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте: нынешний день нам венцы готовятся». Я имел обыкновение оставлять в своей келье горящими зажжённые с утра пред образами свечи; брат Павел не раз говаривал мне, что от них может произойти пожар, но я отвечал ему: «Пока я жив, пожара не будет; а когда я умру, кончина моя откроется пожаром».
Так и случилось. Второго января, часу в шестом утра, брат Павел, идя к ранней литургии, почувствовал в сенях близ моей кельи запах дыма; дверь была заперта изнутри крючком, и на молитву его не последовало ответа. Один из братий сорвал дверь с крючка: тлели, вероятно от свечного нагара, холщовые вещи и книги на скамье, но огня не было. Брат Павел и послушник Иоанн, желая удостовериться, не отдыхаю ли я, стали в темноте ощупывать келью и нашли меня: я стоял на коленях на обычном месте молитвы пред иконою Божией Матери Умиления, с открытою головою, с медным распятием на шее, с руками, сложенными крестообразно на груди. Тело моё было ещё тёплым, но пробудить меня к жизни уже никто не мог: я окончил подвижническую жизнь свою.
По завещанию моему положили меня в дубовом гробе, с финифтяным образом преподобного Сергия, присланным мне от честного архимандрита Антония, наместника лавры, и восемь суток тело моё стояло открытым в Успенском соборе. Погребение совершил игумен Нифонт; предали меня земле по правую сторону соборного алтаря, подле могилы Марка-затворника. Как повествует житие, вскоре после того один офицер, ехавший через Курск, застал брата моего Алексия уже при смерти: незадолго перед тем, бывши ещё жив, сказал я ему: «Знай, что, когда я умру, и твоя кончина вскоре затем последует», — и так оно и сбылось.
