Когда царствовал нечестивый Максимиан, жестокий мучитель христиан, и когда почти вся вселенная была покрыта тьмою идолопоклоннического нечестия, повсюду на верующих во Христа воздвигнуто было великое гонение и мученически скончалось много исповедников пресвятого имени Иисуса Христа. Тогда пострадал за Христа в Вифинской стране, в городе Никомидии, и я.
Родился я в том же городе Никомидийском от знатного и богатого отца, по имени Евсторгия, и от матери Еввулы. Отец мой по своей вере был язычник, горячо прилежавший к идолопоклонству; мать — христианка, от прародителей своих наученная святой вере и усердно служившая Христу. Так соединённые телесно были разделены духовно: он приносил жертвы лживым богам, она приносила жертву хвалы истинному Богу.
Родившегося у них отрока назвали Пантолеоном, что значит: во всём лев, ибо предполагалось, что мужеством я буду подобен льву. Но впоследствии я был переименован Пантелеимоном, то есть всемилостивым, потому что всем оказывал милосердие, когда без платы лечил больных или подавал милостыню нищим, щедрою рукою раздавая нуждающимся отцовское богатство.
С раннего детства мать воспитывала меня в христианском благочестии, научая познанию единого истинного Бога, живущего на небесах, Господа нашего Иисуса Христа, чтобы я веровал в Него и угождал Ему добрыми делами, отвращаясь языческого многобожия. Я внимал наставлениям матери и усваивал их, насколько возможно было по моим отроческим летам.
Но какая утрата и лишение! Добрая моя мать и руководительница в молодых летах отошла ко Господу, оставив меня ещё не пришедшим в совершенный разум и возраст. После её смерти я легко пошёл по следам отцовского заблуждения: отец часто приводил меня на поклонение к идолам, утверждая в языческом нечестии.
Затем я был отдан в грамматическую школу, а когда с успехом прошёл курс всего внешнего языческого любомудрия, отец отдал меня одному славному врачу Евфросину в медицинскую школу, дабы я получил навык во врачебном искусстве. Будучи восприимчивого ума, я легко усваивал то, чему меня учили, и, вскоре превзойдя своих сверстников, мало чем не сравнялся и с самим учителем; к тому же я отличался поведением, красноречием, красотою и на всех производил приятное впечатление.
Был я известен и самому царю Максимиану. Ибо Максимиан жил в то время в Никомидии; предавая христиан мучению, он сжёг их двадцать тысяч в церкви, в день Рождества Христова умертвил епископа Анфима и многих, после различных мучений, предал различного рода смерти.
Врач Евфросин часто приходил с лекарствами в царские палаты мучителя — или к нему самому, или к его придворным, потому что врач этот давал средства от болезней всему царскому двору. Когда Евфросин приходил к царю во дворец, его сопровождал и я, следуя за своим учителем, и все удивлялись красоте и доброму разуму отрока. И царь, увидев меня, спросил, откуда я и чей сын.
Получив ответ, царь приказал учителю скорее и как можно лучше научить меня всему врачебному искусству, выразив желание иметь меня при себе всегда, как достойного предстоять пред царём и служить ему. В то время я приходил уже в совершенный возраст.
В те дни был в Никомидии старец пресвитер, именем Ермолай, из страха пред нечестивыми укрывавшийся с немногими христианами в маленьком и незначительном доме. Путь мой к учителю и обратно лежал мимо этого жилища. Видя в окошечко юношу, часто проходящего мимо, Ермолай из лица и взгляда познал мой добрый нрав; уразумев духом, что я буду избранным сосудом Божиим, он вышел однажды мне навстречу и упросил на самое малое время зайти к нему в дом.
Посадив меня около себя, старец спрашивал о происхождении и родителях, о вере и о всём образе моей жизни. Я рассказал, что мать моя была христианка и умерла, а отец жив и почитает многих бесов; что мать учила меня своей вере, и я возлюбил её веру, но отец принуждает меня исполнять языческие законы; что учитель наставляет меня в учении Асклепиада, Иппократа и Галена.
В последних словах святой Ермолай нашёл повод к полезной беседе и начал в сердце моём, как на доброй земле, сеять доброе семя Божиих словес. Учение Асклепиада, Иппократа и Галена, говорил он, ничтожно и мало может помогать прибегающим к ним, а боги, которых почитают царь и мой отец, суетны. Истинный и всемогущий Бог есть един — Иисус Христос, в Которого если я буду веровать, то буду исцелять всякие болезни одним призыванием Его Пречистого имени: ибо Он слепым давал зрение, прокажённых очищал, мёртвых воскрешал.
Я веровал этим наставлениям как истинным и сказал старцу, что много раз слышал это от матери моей и часто видел, как она молилась и призывала того Бога. С этого дня я каждый день приходил к старцу и наслаждался его богодухновенными беседами.
Однажды случилось мне, когда на обратном пути от учителя я свернул несколько в сторону, найти мёртвого ребёнка, укушенного огромною ехидною, и самую ехидну, лежавшую тут же близ ужаленного. Видя это, я сначала испугался и немного отступил, а потом подумал сам в себе: теперь пришло время испытать мне и убедиться, истинно ли всё, что говорил старец Ермолай.
Взглянув на небо, я призвал Господа Иисуса Христа: хотя я и недостоин призывать Его, но если Он хочет, дабы я сделался рабом Его, пусть явит силу Свою и сделает так, чтобы во имя Его отрок этот ожил, а ехидна издохла. И тотчас отрок, как будто от сна, встал живым, ехидна же расселась пополам.
Тогда я, совершенно уверовав во Христа, обратил свои телесные и духовные очи к небу и благословил Бога с радостью и слезами за то, что Он вывел меня из тьмы к свету познания Своего. Быстро пошёл я к святому Ермолаю пресвитеру, припал к его честным стопам, прося крещения, и рассказал ему о случившемся: как мёртвый отрок ожил силою имени Иисуса Христа и как погибла ехидна, причинившая смерть. Святой Ермолай, оставив дом, пошёл со мною взглянуть на издохшую ехидну и, увидев, благодарил Бога за совершённое чудо, через которое Он привёл меня к Своему познанию.
Возвратясь домой, старец крестил меня во имя Отца и Сына и Святого Духа и, совершив литургию во внутренней своей комнате, причастил меня Божественных Таин Тела и Крови Христовых. По крещении я оставался при старце Ермолае семь дней, поучаясь от Божественных слов, сообщаемых мне устами старца и благодатью Христовой: как из источника живой воды утучнял я свою душу к изобилию духовных плодов.
На восьмой день я пошёл к себе домой, и отец спросил, где я пробыл столько дней. Я ответил, что был с учителем у царя во дворце: лечили больного, которого царь очень любит, и не отходили от него семь дней, пока не возвратили ему здоровье. Так говорил я не ложь, но под видом притчи сообщал истину: учителем называл я святого Ермолая пресвитера, под царской палатой разумел тот внутренний покой, в котором совершалось Божественное таинство, а больным называл свою душу, которая была пользуема семь дней духовным врачеванием.
Я сильно заботился об отце своём, как бы извести его из тьмы идолобесия, и каждый день, беседуя с ним притчами и вопросами, спрашивал: почему боги, сделанные стоящими, как сначала поставлены, так и до нынешнего дня стоят и никогда не садятся, а сделанные сидящими никогда не встают? Отец отвечал, что и сам не знает, что на это отвечать. Такими вопросами я заставил его сомневаться в своих богах, и он начал презирать идолов. Не раз хотел я разбить идолов отца, коих много было в его дому, но удерживался: частью чтобы не прогневать отца, которого, согласно заповедям Божиим, должно почитать, отчасти ожидая, когда отец, познав сам истинного Бога, захочет своею рукою сокрушить их.
В то время привели ко мне слепого, просившего об исцелении: все врачи этого города лечили его, и он не получил от них никакой пользы, но лишился и последних проблесков света вместе со всем своим имуществом. Я сказал ему, что дар прозрения даст ему Отец светов, истинный Бог, через меня, недостойного раба Своего, а обещанное пусть он не мне отдаст, а раздаст нищим. Отец мой Евсторгий уговаривал меня не касаться такой вещи, которой я не могу сделать; я же просил его подождать немного и увидеть силу моего врачевания. С этими словами я коснулся пальцами глаз слепого, призвав имя Господа моего Иисуса Христа, просвещающего слепых, — и тотчас открылись очи слепого, и он стал видеть.
В ту минуту отец мой Евсторгий вместе с прозревшим человеком уверовали во Христа и были крещены святым пресвитером Ермолаем. Тогда Евсторгий начал сокрушать в своём доме всех идолов, в чём помогал ему и я; раздробив идолов на части, мы бросили их в один глубокий ров и засыпали землёю. Прожив после этого недолгое время, Евсторгий преставился ко Господу.
Сделавшись наследником весьма богатого отцовского имения, я тотчас даровал свободу рабам и рабыням, щедро наградив их; имущество же стал раздавать нуждающимся: убогим, нищим, вдовам и сиротам. Я обходил темницы, утешая страдавших в оковах врачеванием и подаянием. Мне дан был свыше дар исцеления, и я безвозмездно исцелял всякие болезни не столько аптекарскими средствами, сколько призыванием имени Иисуса Христа. Обратился ко мне весь город, оставив всех прочих врачей, и стало известно имя всемилостивого и безмездного врача во всём народе.
Прочие врачи осуждались и осмеивались, и возникла с их стороны ко мне немалая зависть и вражда; началась она ещё с того времени, когда прозрел слепец. Увидев его, шедшего по городу, врачи спросили, кто и какими средствами исцелил его, и тот человек не скрыл, что врачом его был я. Зная, что я был учеником Евфросина, они сказали: «Великого учителя великий ученик», — не догадываясь, что исповедали истину: через меня действовала сила Христова.
Лицемерно похваляя меня устами, в сердцах своих они задумывали злое и отыскивали обвинение, чтобы меня погубить. Заметив, что я хожу в темницы и там исцеляю язвы страдающих за Христа, они заявили царю Максимиану, что юноша, которого он повелел научить врачебному искусству, презрев его милость, обходит темницы, врачуя узников, хулящих богов, и врачебное искусство приписывает не Эскулапу, а какому-то Христу, и все, кого он лечит, веруют в Него.
Царь приказал отыскать прозревшего слепца и спросил, как я исцелил его глаза. Тот отвечал: «Призвал имя Христово, коснулся глаз моих, и я тотчас прозрел». Врачи, говорил он царю, взяли всё его имущество и вконец ослепили его, я же одним призванием имени Христова сделал его зрячим; пусть царь сам рассудит, кто лучший и настоящий врач — Эскулап и прочие боги или Христос. Царь стал принуждать его к нечестию, но исцелённый ответил, что сам царь безумствует, слепых своих богов называя подателями зрения. Исполнившись гнева, царь приказал тотчас лишить его жизни мечом, и была усечена глава доброго исповедника имени Иисуса Христа. Тело его я купил у убийц и похоронил близ тела отца своего.
После того царь велел призвать меня. Пока воины вели меня к царю, я пел псалом Давидов: «Боже хвалы моей! Не премолчи, ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные» (Пс. 108:1–2). Так я телом предстал пред земным царём, духом — пред Небесным.
Максимиан, глядя на меня без всякого гнева, кротко убеждал меня: говорят, будто я порицаю Эскулапа и прочих богов, а Христа прославляю; пусть же я сам обличу клевету завистников, принеся жертву великим богам. Я отвечал, что делам больше, нежели словам, нужно давать веру: я отрекаюсь от Эскулапа и прочих богов, а прославляю Христа, потому что из дел Его познал, что Он Единый Истинный Бог. И предложил: пусть принесут человека, лежащего на одре смертной болезни, пусть жрецы призовут своих богов, а я призову Бога моего, — и который из богов исцелит больного, тот пусть будет признан Единым истинным Богом.
Царю понравился этот совет. Принесён был на постели человек, расслабленный в течение многих лет, который не мог действовать ни одним членом. Жрецы начали призывать своих богов: один — Эскулапа, другой — Зевса, тот — Диану, — и не было заметно ни голоса, ни внимания. Тогда я, подойдя к постели, возвёл очи на небо и молился словами псалма: «Господи! Услышь молитву мою, и вопль мой да придёт к Тебе» (Пс. 101:2), — и, взяв расслабленного за руку, сказал: «Во имя Господа Иисуса Христа, встань и будь здоров!» И тотчас расслабленный встал и, взяв свою постель, понёс её в свой дом. Видя такое чудо, многие из предстоявших уверовали во Христа; жрецы же скрежетали зубами и просили царя погубить меня скорее.
Царь напоминал мне, как жестоко был мучим старец Анфим. Я отвечал, что все умершие за Христа не погибли, а нашли себе вечную жизнь; и если Анфим, будучи стар и немощен телом, мог вынести жестокие мучения за Господа нашего, тем более мне, юному и сильному телом, должно безбоязненно претерпеть все муки: я буду считать жизнь пустою, если не умру за Христа, а если умру, сочту это приобретением.
Царь приказал повесить меня обнажённого на мучилищном дереве и железными когтями строгать моё тело, опаляя рёбра горящими свечами. Перенося эти страдания, я воззрел на небо и просил Господа Иисуса Христа предстать мне в эту минуту и дать терпение, дабы я до конца мог вынести мучения. И явился мне Господь в образе пресвитера Ермолая, изрекши: «Не бойся, Я с тобою». Тотчас руки мучителей ослабели и как бы омертвели, так что из них выпали орудия пытки и свечи погасли. На вопрос царя, в чём сила моего волшебства, я ответил: волшебство моё — Христос, всемогущая сила Которого всё соделывает.
Тогда мучитель повелел растопить олово в большом котле и бросить туда меня. Когда олово кипело, меня подвели к котлу; я же возвёл очи к небу и молился словами псалма: «Услышь, Боже, голос мой в молитве моей, сохрани жизнь мою от страха врага» (Пс. 63:2). Опять явился мне Господь в образе Ермолая и, взяв меня за руку, вошёл со мною в котёл, — и тотчас огонь угас и олово остыло, а я пел: «Я же воззову к Богу, и Господь спасёт меня» (Пс. 54:17). Предстоявшие дивились чуду, а царю посоветовали ввергнуть меня в морскую глубину: не может же я всё море околдовать.
Слуги, схватив меня, повели к морю, посадили в лодку, навязав на шею большой камень; отплыв далеко от берега, они бросили меня в море, а сами вернулись на берег.
Когда я был брошен в море, снова явился мне Христос, как и в первый раз, в образе Ермолая, — и стал камень, привязанный к шее моей, лёгок, как лист, так что я держался с ним на поверхности моря, не погружаясь, но, точно посуху, ходил по водам, руководимый, как некогда апостол Пётр, десницею Христовой. Я вышел на берег, воспевая и прославляя Бога, и предстал царю.
Царь несказанно изумился такому чуду и воскликнул: какова же сила волшебства твоего, Пантолеон, что и море ты подчинил ему? Я объяснил, что и море повинуется своему Владыке и исполняет волю Его. «Так ты и морем владеешь?» — спросил царь. Не я, ответил я, но Христос мой, Создатель и Владыка всей видимой и невидимой твари; Он обладает как небом и землёю, так равно и морем: «Путь Твой в море, и стезя Твоя в водах великих» (Пс. 76:20).
После того мучитель повелел приготовить вне города звериный цирк, чтобы отдать меня на съедение зверям. Весь город собрался на это зрелище; явился сюда и царь. Показывая мне пальцем на зверей, он говорил: они приготовлены для тебя; побереги твою юность, пощади красоту твоего тела, принеси жертву богам, иначе умрёшь жестокою смертью, терзаемый зубами зверей. Я же изъявил желание лучше быть растерзанным зверями, нежели повиноваться такому лукавому совету и повелению, — и меня бросили зверям.
Господь и тут, явившись мне в образе пресвитера Ермолая, заградил пасти зверей и сделал их кроткими, подобно овцам, так что, подползая ко мне, они лизали ноги мои. Я гладил их рукою, и каждый из зверей старался, чтобы рука моя коснулась его, оттесняя один другого. Народ, видя это, изумился и громогласно восклицал: «Велик Бог христианский! Да будет отпущен неповинный и праведный юноша!»
Тогда царь, преисполнившись гнева, вывел солдат с обнажёнными мечами на тех, которые славили Христа Бога, и многие из народа, уверовавшие во Христа, были убиты; приказал царь и зверей всех убить. Видя это, я возгласил: «Слава Тебе, Христе Боже, что не только люди, но звери умирают за Тебя!» Царь удалился с места зрелища, скорбя и гневаясь, а меня бросил в темницу. Убитые люди преданы были погребению, а звери оставлены на съедение псам и плотоядным птицам. Но и тут совершилось великое чудо: звери эти много дней лежали без всякого прикосновения не только со стороны псов, но и птиц, и трупы их не издавали запаха. Узнав это, царь приказал бросить их в глубокий ров и засыпать землёю.
Для меня царь приказал устроить страшное колесо, усеянное острыми спицами. Когда меня привязали к нему и стали колесо вертеть, оно действием невидимой силы разлетелось на части и многих, стоявших поблизости, ранило насмерть, а я сошёл с колеса цел и невредим. На вопрос царя, кто научил меня столь великим волшебным действиям, я ответил: не волшебству, но истинному христианскому благочестию я научен святым мужем пресвитером Ермолаем. Царь пожелал видеть его, и я, разумея духом, что для Ермолая приблизилось время венца мученического, был отпущен призвать пресвитера.
Старец, увидев меня, сказал, что вовремя я пришёл звать его: в эту ночь явился ему Господь и возвестил, что надлежит ему много пострадать. Старец радостно пошёл со мною, предстал перед царём, называя себя христианином, и назвал двух своих сослужителей, Ермиппа и Ермократа. Царь приказал привести и тех и предлагал им обратить меня к богам, обещая почести; они же отвечали, что и сами готовятся умереть со мною за Христа.
Они стали молиться, возведши глаза к небу; свыше явился им Спаситель, и тотчас произошло землетрясение. Царь провозгласил: видите, как боги прогневались на вас, они колеблют землю! Святые отвечали, что из-за его богов поколебалась земля, ибо они упали и разбились, низверженные силою Бога нашего; и прибежал вестник из капища: все идолы пали и рассыпались в прах. Правитель приказал меня отвести в темницу, старца же Ермолая с двумя его друзьями, подвергнув многим истязаниям, осудил на усечение мечом. Так три святых мученика вместе предстали Святой Троице в славе небесной.
Затем царь солгал мне, будто учитель мой Ермолай с обоими друзьями поклонился богам; я же, зная духом, что святые скончались, ответил: он отослал их отсюда, предав смерти, и они отошли в град небесный Христа. Царь приказал бить меня и осудил на смерть: отсечь голову мечом, а тело предать огню.
Идя на смерть, я пел псалом Давида: «Много теснили меня от юности моей, но не одолели меня» (Пс. 128:2). За городом воины привязали меня к маслине, и палач ударил мечом по вые, но железо перегнулось, как воск, а тело моё не приняло удара, потому что я ещё не окончил своей молитвы. Воины в ужасе воскликнули: «Велик Бог христианский!» — и, упав к моим ногам, просили помолиться за них, да отпустятся грехи их.
Когда я молился, послышался с неба голос: Господь вместо Пантолеона назвал меня Пантелеимоном, сообщая мне благодать миловать всех прибегающих ко мне во всяких бедах и горестях, — и призывал меня на небо. Исполненный радости, я повелел воинам усечь меня мечом; те не хотели, боясь, и я сказал, что иначе не получат они милости от Христа моего. Воины облобызали всё тело моё, потом один отсёк мне голову — и вместо крови потекло молоко. Маслина же с той минуты покрылась плодами с корня до вершины, и многие из народа уверовали во Христа.
Царь повелел маслину изрубить на куски и сжечь вместе с телом моим. Когда огонь погас, верующие взяли тело из пепла, неповреждённое огнём, и похоронили с честью на земле схоластика Адамантия. Лаврентий, Вассой и Провиан, служившие при доме моём и видевшие все мои мучения, написали повествование о жизни моей и передали святым церквам.
Страстоте́рпче святы́й и целе́бниче Пантелеи́моне,/ моли́ Ми́лостиваго Бо́га,/ да прегреше́ний оставле́ние// пода́ст душа́м на́шим.
