Блаженная Матрона Московская (Никонова)

Я родилась в тысяча восемьсот восемьдесят первом году в селе Себино Епифанского уезда Тульской губернии, в двадцати верстах от знаменитого Куликова поля. Родители мои, Димитрий и Наталия, крестьяне, были людьми благочестивыми, честно трудились и жили бедно. В семье было четверо детей: братья Иван и Михаил, сестра Мария и я, самая младшая; когда я родилась, родители мои были уже немолоды.

Мать хотела отдать меня в приют князя Голицина в соседнее село Бучалки, но увидела вещий сон: ещё не родившаяся дочь явилась ей в виде белой птицы с человеческим лицом и закрытыми глазами и села ей на правую руку. Приняв сон за знамение, она отказалась от этой мысли. Я родилась слепой, но мать полюбила своё «дитя несчастное».

При крещении меня назвали Матроной в честь преподобной Матроны Константинопольской. Когда священник опустил меня в купель, все увидели над младенцем столб благоухающего лёгкого дыма; отец Василий, крестивший меня, был несказанно удивлён: «Я много крестил, но такое вижу в первый раз, и этот младенец будет свят». На груди у меня был знак — выпуклость в форме креста, нерукотворный нательный крестик.

В отрочестве мне представилась возможность попутешествовать. Дочь местного помещика, благочестивая и добрая девица Лидия Янькова, брала меня с собой в паломничества: в Киево-Печерскую Лавру, Троице-Сергиеву Лавру, в Петербург, другие города и святые места России.

По окончании службы в Андреевском соборе Кронштадта святой праведный Иоанн Кронштадтский попросил народ расступиться передо мною, четырнадцатилетней, подходящей к солее, и во всеуслышание сказал: «Матронушка, иди-иди ко мне. Вот идёт моя смена — восьмой столп России». Значения этих слов я никому не объяснила, но близкие мои догадывались, что отец Иоанн провидел особое служение моё России и русскому народу во времена гонений на Церковь.

На семнадцатом году я лишилась возможности ходить: у меня внезапно отнялись ноги. Я шла по храму после причастия и знала, что ко мне подойдёт женщина, которая отнимет у меня способность ходить. Так и случилось: «Я не избегала этого — такова была воля Божия». До конца дней своих я была «сидячей»; сидение моё, в разных домах и квартирах, где я находила приют, продолжалось ещё пятьдесят лет. Я никогда не роптала из-за своего недуга, а смиренно несла этот тяжкий крест, данный мне от Бога.

Ещё в раннем возрасте я предсказала революцию — как «будут грабить, разорять храмы и всех подряд гнать»; показывала, как будут делить землю, хватать с жадностью наделы, лишь бы захватить себе лишнее, а потом все бросят землю и побегут кто куда, ибо земля никому не нужна будет. Помещику из нашего села Себино, Янькову, я советовала перед революцией всё продать и уехать за границу.

Для нашей церкви Успения Божией Матери по моему настоянию была написана икона Божией Матери «Взыскание погибших». Я попросила мать передать священнику, что у него в библиотеке, в таком-то ряду, лежит книга с изображением этой иконы; батюшка очень удивился, нашли икону, а я сказала: «Мама, я выпишу такую икону». Мать опечалилась — чем же платить за неё? Тогда я сказала ей: «Мама, мне всё снится икона «Взыскание погибших». Божия Матерь к нам в церковь просится», — и благословила женщин собирать деньги по всем деревням.

На собранные деньги по моему благословению была заказана в Богородицке и другая икона Божией Матери «Взыскание погибших». Когда она была готова, её понесли крестным ходом с хоругвями от Богородицка до самой церкви в Себино; я ходила встречать икону за четыре километра, меня вели под руки. Вдруг я сказала: «Не ходите дальше, теперь уже скоро, они уже идут, они близко» — и через полчаса действительно показался крестный ход. Этот образ Божией Матери «Взыскание погибших» стал главной местной святыней и прославился многими чудотворениями.

В тысяча девятьсот двадцать пятом году я перебралась в Москву, в которой прожила до конца своих дней. Москву я очень любила, говорила, что это святой город, сердце России. Начались скитания по родным и знакомым, по домикам, квартирам, подвалам; почти везде я жила без прописки и несколько раз чудом избежала ареста. Вместе со мной жили и ухаживали за мной послушницы — хожалки. Дольше всего, с тысяча девятьсот сорок второго по тысяча девятьсот сорок девятый год, я прожила на Арбате, в Староконюшенном переулке: здесь, в старинном деревянном особняке, в 48-метровой комнате, жила односельчанка моя Е. М. Жданова с дочерью Зинаидой.

Некоторые места я покидала спешно, духом предугадывая готовящиеся неприятности, — всегда накануне прихода милиции, так как жила без прописки; тем я спасала от репрессий не только себя, но и приютивших меня хозяев. Однажды племянник мой Иван жил в Загорске; я мысленно вызвала его к себе. Он пришёл к своему начальнику: «Хочу у вас отпроситься, прямо не могу, надо мне к моей тёте ехать», — приехал, не зная, в чём дело, а я ему говорю: «Давай, давай, перевези меня скорей в Загорск, к тёще своей». Только мы уехали, как пришла милиция.

Ещё в тысяча девятьсот тридцать девятом или тысяча девятьсот сороковом году я сказала: «Вот сейчас вы все ругаетесь, делите, а ведь война вот-вот начнётся. Конечно, народу много погибнет, но наш русский народ победит». В начале тысяча девятьсот сорок первого года меня спрашивали, идти ли в отпуск, и я отвечала: «Нужно идти в отпуск сейчас, потом долго-долго не будет отпусков. Будет война. Победа будет за нами. Москву враг не тронет, она только немного погорит. Из Москвы уезжать не надо».

Когда началась война, я просила всех приходящих ко мне приносить ивовые ветки; я ломала их на палочки одинаковой длины, очищала от коры и молилась, так что пальцы мои были в ранках. Для духовного взора моего пространства не существовало: я часто говорила, что бываю невидимо на фронтах, помогаю нашим воинам. Я передала всем, что в Тулу немцы не войдут, — и пророчество моё оправдалось.

В тысяча девятьсот сорок шестом году в дом, где я тогда жила, привели женщину, занимавшую высокое положение: у неё сошёл с ума единственный сын, муж погиб на фронте, а сама она была безбожницей. Она возила больного сына в Европу, но известные врачи помочь ему не смогли. «Я пришла к вам от отчаяния, — сказала она, — мне идти некуда». Я спросила: «Если Господь вылечит твоего сына, поверишь ли ты в Бога?» Она ответила: «Я не знаю, как это — верить». Тогда я попросила воды и в присутствии несчастной матери стала громко читать над водой молитву. Подавая ей эту воду, я велела ей ехать в психиатрическую больницу Кащенко и там договориться с санитарами, чтобы её сына крепко держали, когда будут выводить, ибо он будет биться, — а самой постараться плеснуть этой водой ему в глаза и непременно попасть в рот.

Через некоторое время эта женщина вновь приехала ко мне и на коленях благодарила, говоря, что сын её здоров. Она приехала в больницу и сделала всё, как я велела. Сын бился и кричал: «Мама, выброси то, что у тебя лежит в кармане, не мучай меня!» — а её поразило, откуда он узнал. Она быстро плеснула водой ему в глаза, попала в рот; вдруг он успокоился, глаза стали ясными, и он сказал: «Как хорошо!» Вскоре его выписали.

Последний земной приют я нашла на подмосковной станции Сходня, на улице Курганной, где поселилась у дальней родственницы, покинув комнату в Староконюшенном переулке. И сюда тоже потоком шли посетители со своими скорбями; лишь перед самой кончиной, уже совсем слабая, я ограничила приём, но люди всё равно шли, и некоторым я не могла отказать в помощи.

О времени кончины мне было открыто Господом за три дня, и я сделала все необходимые распоряжения; я просила, чтобы меня отпели в церкви Ризоположения на Донской улице, и не велела приносить на похороны венки и пластмассовые цветы. До последних дней я исповедовалась и причащалась у приходивших ко мне священников; по своему смирению я, как и обыкновенные грешные люди, боялась смерти и не скрывала этого страха от близких. Перед смертью пришёл исповедовать меня священник, отец Димитрий; я очень волновалась, правильно ли сложила ручки. Батюшка спросил: «Да неужели и вы боитесь смерти?» — «Боюсь».

Второго мая тысяча девятьсот пятьдесят второго года я почила. После отпевания, которое совершил отец Николай Голубцов, все присутствующие подходили и прикладывались к моим рукам. Четвёртого мая, в Неделю жён-мироносиц, при большом стечении народа состоялось моё погребение; по моему желанию меня погребли на Даниловском кладбище, чтобы «слышать службу».

Как повествует житие, вечером восьмого марта тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в Неделю Торжества Православия, по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II на Даниловском кладбище в Москве были обретены честные останки блаженной старицы Матроны. Комиссию по вскрытию захоронения возглавил архиепископ Истринский Арсений; в перенесении честных останков участвовали наместник Новоспасского монастыря епископ Орехово-Зуевский Алексий, наместник Свято-Данилова монастыря архимандрит Алексий с братией и настоятель храма во имя Мартина Исповедника священник Александр Абрамов. Гроб с честными останками был доставлен в Данилов монастырь и помещён в надвратном храме во имя преподобного Симеона Столпника.

13 марта комиссия закончила работу: при освидетельствовании останков старицы Матроны была обнаружена выпуклость в форме креста на груди, о чём упоминается в её жизнеописании.

Как повествует житие, тридцатого апреля тысяча девятьсот девяносто восьмого года, по благословению Патриарха Алексия II, при торжественном пении тропаря Пасхи «Христос воскресе из мертвых», честные останки блаженной Матроны были перенесены в храм Святых Отцов Семи Вселенских Соборов, а в тот же день — в московский Покровский женский монастырь у Абельмановской заставы, где их торжественно при колокольном звоне встретили игумения Феофания с сёстрами обители. Ныне честные останки блаженной, почитаемые верующими как святые мощи, почивают в этом монастыре, куда за помощью к подвижнице идёт нескончаемым потоком народ.

Второго мая тысяча девятьсот девяносто девятого года, при служении Патриарха Алексия II, состоялось торжественное причисление старицы Матроны к лику местночтимых святых; на поклонение её мощам народ шёл всю ночь, и к утру выстроилась необозримая очередь. Определением Патриарха предписывалось причислить к лику праведных для местного церковного почитания старицу Матрону Московскую и совершать память её в день преставления — 19 апреля (2 мая). Хор впервые запел тропарь святой праведной блаженной Матроне; с того дня в монастыре ежедневно по завершении литургии совершается молебен с акафистом перед ракой с её честными мощами.