Преподобная Мария Египетская

Я родилась в Египте. Когда мне было двенадцать лет от роду и были ещё живы мои родители, я отвергла их любовь и отправилась в Александрию.

Как я потеряла свою девическую чистоту и стала неудержимо, ненасытно предаваться любодеянию, — об этом без стыда я не могу даже помыслить, не только пространно рассказывать; скажу только кратко. Семнадцать лет, и даже больше, я совершала блуд со всеми — не ради подарка или платы, так как ничего ни от кого я не хотела брать, но я так рассудила, что даром больше будут приходить ко мне и удовлетворять мою похоть.

Я не была богата, и не оттого не брала, — нет, я жила в нищете, часто голодная пряла охлопья, но всегда была одержима желанием ещё более погрязнуть в тине блуда: я видела жизнь в постоянном бесчестии.

Однажды, во время жатвы, я увидела, что много мужей — и египтян, и ливийцев — идут к морю. Я спросила одного встречного, куда спешат эти люди. Тот ответил, что они идут в Иерусалим на предстоящий в скором времени праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста. На мой вопрос, возьмут ли они и меня с собой, он сказал, что если у меня есть деньги и пища, то никто не будет препятствовать. Я сказала ему: «Нет, брат, у меня ни денег, ни пищи, но всё-таки я пойду и сяду с ними в один корабль, а они меня пропитают: я отдам им своё тело за плату».

Встретившийся юноша, услышав мою бесстыдную речь, засмеялся и отошёл прочь. А я, бросив случившуюся при мне пряслицу, поспешила к морю. Оглядев путешественников, я заметила среди них человек десять или больше, стоявших на берегу; они были молоды и, казалось, подходили к моему вожделению. Другие уже вошли в корабль. Бесстыдно, по обыкновению, я подбежала к стоявшим и сказала: «Возьмите и меня с собою, я вам буду угождать». Они засмеялись на эти и подобные слова и, видя моё бесстыдство, взяли с собой на корабль, и мы отплыли.

Какой язык, какой слух вынесет рассказ о позорных делах, совершённых мною на корабле во время пути: я увлекала на грех даже против воли, и не было постыдных дел, каким бы я не научала. Я ужасаюсь, как море перенесло такой разврат, как не разверзлась земля и не погрузила меня живою в ад после совращения столь многих людей! Но я думаю, что Бог ожидал моего покаяния, не желая смерти грешника, но с долготерпением ожидая обращения.

Так прибыла я в Иерусалим и все дни до праздника поступала по-прежнему, и даже хуже.

Наконец наступил праздник Воздвижения Честного Креста, и я, как и прежде, пошла совращать юношей. Увидев, что рано утром все, один за другим, идут в церковь, отправилась и я, вошла со всеми в притвор и, когда наступил час святого Воздвижения Честного Креста Господня, попыталась с народом проникнуть в церковь. Как я ни старалась протесниться, но народ меня отстранял. Наконец с большим трудом приблизилась к дверям церкви и я, окаянная. Но все невозбранно входили в церковь, а меня не допускала какая-то Божественная сила. Я снова попыталась войти, и снова была отстранена, осталась одна в притворе.

Думая, что это происходит от моей женской слабости, я вмешалась в новую толпу, но старание моё оказалось тщетным; моя грешная нога уже касалась порога, всех невозбранно церковь принимала, меня одну, окаянную, она не допускала — неведомая сила задерживала меня, и вот я опять оказалась в притворе. Так три-четыре раза я напрягала силы, но не имела успеха. От изнеможения я не могла более вмешиваться в толпу входящих, всё тело моё болело от тесноты и давки.

Отчаявшись, я со стыдом отступила и встала в углу притвора. Очнувшись, я подумала, какая вина не дозволяет мне видеть Животворящее Древо Креста Господня. Свет спасительного разума, правда Божия, освещающая душевные очи, коснулась сердца моего и указала, что мерзость дел моих возбраняет мне войти в церковь. Тогда я стала горько плакать, с рыданиями бить себя в грудь и вздыхать от глубины сердца.

Так я плакала, стоя в притворе. Подняв глаза, я увидала на стене икону Пресвятой Богородицы и, обратив к ней телесные и душевные очи, воскликнула:

«О Владычица, Дева, рождшая Бога плотью! Я знаю, глубоко знаю, что нет чести Тебе и хвалы, когда я, нечистая и скверная, взираю на Твой лик Приснодевы, чистой телом и душой. Праведно, если Твоя девственная чистота погнушается и возненавидит меня, блудницу. Но я слышала, что рождённый Тобою Бог для того и воплотился, чтобы призвать грешников к покаянию. Приди же ко мне, оставленной всеми, на помощь! Повели, чтобы мне не возбранён был вход в церковь, дай мне узреть Честное Древо, на котором плотью был распят рождённый Тобой, проливший святую кровь Свою за избавление грешников и за моё. Повели, Владычица, чтобы и для меня, недостойной, открылись двери церкви для поклонения Божественному Кресту! Будь моей верной поручительницей перед Сыном Твоим, что я более не оскверню своего тела нечистотою блуда, но, воззрев на Крестное Древо, отрекусь от мира и его соблазнов и пойду туда, куда поведёшь меня Ты, поручительница моего спасения».

Так я сказала. Подбодренная верою и убеждённая в милосердии Богородицы, я, как будто по чьему-то побуждению, двинулась с того места, где молилась, и смешалась с толпой входящих в церковь. Теперь никто меня не отталкивал и не мешал дойти до дверей церкви.

Страх и ужас напал на меня, я вся трепетала. Достигнув дверей, прежде для меня затворенных, я без труда вошла внутрь святой церкви и сподобилась видеть Животворящее Древо, постигла тайны Божии, поняла, что Бог не отринет кающегося. Падши на землю, я поклонилась Честному Кресту и облобызала его с трепетом.

Потом я вышла из церкви к образу моей поручительницы — Богородицы и, преклонив колена перед Её святой иконой, так молилась: «О Присноблаженная Дева, Владычица Богородица, не погнушавшись моей молитвы, Ты на мне показала Своё великое человеколюбие. Я видела славу Господню, блудная и недостойная зреть её! Слава Богу, ради Тебя принимающему покаяние грешных! Вот всё, что я, грешная, могу помыслить и сказать словами. Теперь, Владычица, пора исполнить то, что я обещалась, призывая Тебя поручительницей: наставь меня, как будет Твоя воля, и научи, как довершить спасение на пути покаяния».

После этих слов я услыхала, как будто издалека, голос: «Если перейдёшь через Иордан, то найдёшь себе полное успокоение». Выслушав эти слова с верою, что они обращены ко мне, я со слезами воскликнула, взирая на икону Богородицы: «Владычица, Владычица Богородица, не оставь меня!»

С этими словами я вышла из церковного притвора и быстро пошла вперёд. На дороге кто-то дал мне три монеты со словами: «Возьми это, мать». Я приняла монеты, купила три хлеба и спросила продавца, где путь к Иордану. Узнав, какие ворота ведут в ту сторону, я быстро пошла, проливая слёзы.

Так я провела весь день в пути, спрашивая дорогу у встречных, и к третьему часу того дня, когда сподобилась узреть святой Крест Христов, уже на закате солнца, я дошла до церкви святого Иоанна Крестителя у реки Иордана.

Помолившись в церкви, я сошла к Иордану и омыла себе водой этой святой реки руки и лицо. Возвратившись в церковь, я причастилась Пречистых и Животворящих Тайн Христовых. Потом я съела половину одного хлеба, выпила воды из Иордана и уснула на земле.

Рано утром, нашедши небольшую лодку, я переправилась на другой берег и снова обратилась к своей руководительнице — Богородице с молитвой, как Ей будет благоугодно наставить меня. Так я удалилась в пустыню, где и скитаюсь до сего дня, ожидая спасения, какое подаст мне Бог от душевных и телесных страданий.

Перешедши Иордан, я имела два с половиной хлеба; они понемногу высохли, как бы окаменели, и их я вкушала понемногу несколько лет. Окончив хлебы, через семнадцать лет, я питалась растениями; одежда, какая была на мне при переходе через Иордан, истлела от ветхости, и я много страдала, изнемогая летом от зноя, трясясь зимой от холода; так что много раз я, как бездыханная, падала на землю и так долго лежала, претерпевая многочисленные телесные и душевные невзгоды.

Но с того времени и до сегодня сила Божия во всём преобразила мою грешную душу и моё смиренное тело, и я только вспоминаю о прежних лишениях, находя для себя неистощимую пищу в надежде на спасение: питаюсь и покрываюсь я всесильным словом Божиим.

Семнадцать лет прожила я в этой пустыне, борясь со своими безумными страстями, как с лютыми зверями. Когда я принималась за пищу, я мечтала о мясе и вине, какие ела в Египте; мне хотелось выпить любимого мною вина. Будучи в миру, много пила я вина, а здесь не имела и воды; я изнывала от жажды и страшно мучилась. Иногда у меня являлось очень смущавшее меня желание петь блудные песни, к которым я привыкла.

Тогда я проливала слёзы, била себя в грудь и вспоминала обеты, данные мною при удалении в пустыню. Тогда я мысленно становилась перед иконою поручительницы моей, Пречистой Богородицы, и с плачем умоляла отогнать от меня мысли, смущавшие мою душу. Долго я так плакала, крепко ударяя себя в грудь, и наконец как бы свет разливался вокруг меня, и я успокаивалась от волнений.

Как признаться мне в блудных вожделениях, овладевавших мною? Огонь страсти загорался во мне и опалял меня, понуждая к похоти. Когда на меня находил такой соблазн, то я повергалась на землю и обливалась слезами, представляя себе, что передо мною стоит Сама моя поручительница, осуждает моё преступление и грозит за него тяжёлыми мучениями. Повергнутая на землю, я не вставала день и ночь, пока тот свет не озарял меня и не отгонял смущавшие меня мысли. Тогда я возводила очи к поручительнице своей, горячо прося помощи моим страданиям в пустыне — и действительно, Она мне давала помощь и руководство в покаянии.

Так провела я семнадцать лет в постоянных мучениях. А после, и до сего времени, Богородица во всём — моя помощница и руководительница.

Как повествует житие, в одном из палестинских монастырей жил старец; имя старцу было Зосима. Ещё в младенчестве он был отдан в монастырь, где доблестно подвизался в постничестве до пятидесяти трёх лет. Но потом его стала смущать мысль, что он достиг полного совершенства и более не нуждается ни в каких наставлениях. Тогда к нему явился Ангел и сказал: «Зосима! Ты усердно подвизался, насколько это в силах человека, и доблестно прошёл постнический подвиг». Но есть, сказал Ангел, «подвиги, неведомые тебе, и труднее пройденных тобою», — и велел ему покинуть страну свою и идти в монастырь, лежащий при реке Иордане.

Был в монастыре том обычай, ради коего Бог привёл туда Зосиму. В первую неделю Великого поста за литургией все причащались Пречистого Тела и Крови Господней, и иноки выходили в пустыню и переходили через реку Иордан; там все расходились далеко в разные стороны и не знали друг о друге, как кто постится и подвизается, и возвращались в монастырь за неделю до Воскресения Христова.

Зосима, по обычаю того монастыря, также перешёл через Иордан. Ему всё больше и больше хотелось пройти вглубь пустыни и там найти одного из подвижников, который мог бы его наставить. После двадцати дней пути он однажды приостановился и, обратившись на восток, стал петь шестой час. Когда он так пел, то увидал с правой стороны как будто тень человеческого тела; думая, что это бесовское наваждение, он стал креститься. Когда страх прошёл, он обернулся к югу и увидел человека нагого, опалённого дочерна солнцем, с белыми, как шерсть, волосами, спускавшимися только до шеи. То была я.

Издали увидав, что старец приближается ко мне, я поспешно побежала вглубь пустыни. Но Зосима как будто забыл и свою старость, и утомление от пути и бросился догонять меня. Когда он нагнал меня настолько, что можно нам было услышать друг друга, то возопил со слезами: «Зачем ты, раб Бога Истинного, ради Коего поселился в пустыне, убегаешь от меня, грешного старца? Подожди меня, недостойного и немощного, надежды ради воздаяния за твой подвиг! Остановись, помолись за меня и ради Господа Бога, Который никем не гнушается, преподай мне благословение».

Между тем мы достигли ложбины, как бы русла высохшей реки. Я устремилась на другую сторону, а Зосима, утомлённый и не имевший сил бежать дальше, усилил слёзные мольбы свои и остановился. Тогда остановилась и я и сказала: «Авва Зосима! Прости меня ради Бога, что не могу предстать перед тобой: женщина я, как видишь, нагая, ничем не прикрытая в своей наготе. Но если ты хочешь преподать мне, грешной, свою молитву и благословение, то брось мне что-нибудь из своей одежды прикрыться, и тогда я обращусь к тебе за молитвой».

Страх и ужас объял Зосиму, когда он услышал своё имя из уст той, которая никогда его не видала и о нём ничего не слыхала. Быстро исполнил он моё желание, снял с себя ветхую, разорванную одежду и, отворотившись, бросил мне. Взяв одежду, я препоясалась и, насколько было возможно, прикрыла свою наготу. Потом я обратилась к Зосиме: «Зачем ты, авва Зосима, пожелал увидеть меня, грешную жену? Хочешь что-либо услышать или научиться от меня и потому не поленился на трудный путь?»

Но Зосима бросился на землю и просил у меня благословения. Я также склонилась на землю, и так оба мы лежали, прося друг у друга благословения; слышно было только одно слово: «Благослови!» После долгого времени я сказала старцу: «Авва Зосима! Ты должен благословить и сотворить молитву, потому что ты облечён саном иерея и уже много лет предстоишь святому алтарю, совершая Божественные таинства». Обливаясь слезами, он отвечал: «О духовная матерь! Ты приблизилась к Богу, умертвив телесные немощи», — и просил, чтобы лучше я его благословила ради Бога и преподала свою святую молитву. Я благословила его с такими словами: «Благословен Бог, хотящий спасения душам человеческим!» Зосима ответствовал «аминь», и оба мы поднялись с земли.

Старец просил меня помолиться Господу за весь мир и за него, грешного. Я обратилась на восток, возвела очи кверху и, подняв руки, начала молиться, но так тихо, что Зосима не слышал и не понимал слов молитвы. Житие сохранило его слова: «Призываю Бога во свидетели, — рассказывал он, — что через некоторое время я приподнял глаза и увидал её поднявшеюся на локоть от земли; так она стояла на воздухе и молилась». Увидев это, Зосима затрепетал от страха, со слезами повергнулся на землю и только произносил: «Господи, помилуй!»

Подняв старца с земли, я сказала: «Зачем, Зосима, тебя смущает мысль о привидении, зачем думаешь, что я дух, совершающий молитву? Умоляю тебя, блаженный отец, уверься, что я жена грешница, очищенная только святым крещением; нет, я не дух, а земля, прах и пепел, я плоть, не помышляющая быть духом».

Старец припал к ногам моим и со слезами заклинал меня именем Господа нашего Иисуса Христа не скрывать от него, но всё рассказать о моей жизни. Я отвечала: «Прости меня, святой отец, я стыжусь рассказать о позорной жизни моей. Но ты видел моё нагое тело, так я обнажу и душу мою, и ты узнаешь, сколько в ней стыда и позора». И я рассказала ему всё, о чём поведала здесь, ничего не умолчав; только просила его, когда узнает жизнь мою, не забывать молиться за меня. На вопрос старца, сколько лет прошло, как я водворилась в этой пустыне, я отвечала, что, думаю, протекло сорок семь лет, как я оставила святой город.

Услыхав, что я вспоминаю слова Священного Писания, Зосима спросил, не изучала ли я псалмы и другие книги. С улыбкой я отвечала, что со времени моего перехода через Иордан не видела какого-либо человека, кроме него, и по книгам никогда не училась, «но слово Божие везде и всегда просвещает разум и проникает даже до меня, не известной миру».

Я не допустила старца поклониться мне и заклинала его Иисусом Христом никому не рассказывать, что он слышал от меня, пока Бог не возьмёт меня от земли, и просила: «Постом на будущий год не переходи через Иордан, как вы обыкновенно делаете в монастыре», но «во святой и Великий четверг, в день тайной Христовой вечери, возьми в святой подобающий сему сосуд животворящего Тела и Крови, принеси к мирскому селению на том берегу Иордана и подожди меня, чтобы мне причаститься Животворящих Даров»: ведь с тех пор, как я причастилась в церкви Иоанна Предтечи, я не вкусила святых Даров. Попросив старца молиться за меня, я удалилась вглубь пустыни.

Как повествует житие, когда наступила первая неделя Великого поста и все братия по обычаю вышли в пустыню, только Зосима, страдавший тяжёлым недугом, принуждён был остаться в обители — и вспомнил мои слова: «Тебе невозможно будет уйти, если и захочешь!» В день Тайной вечери старец положил в малую чашу Пречистого Тела и Крови Христа Бога нашего, взял в корзинку немного пищи, поздним вечером вышел из обители и сел на берегу Иордана, ожидая моего прихода.

Я подошла к реке. Озаряемая блеском луны, я перекрестила крестным знамением реку, спустилась с берега на воду и пошла к старцу по воде как по твёрдой земле. Зосима хотел мне поклониться, но я, ещё шествуя по воде, воспротивилась этому и воскликнула: «Что ты делаешь? Ведь ты священник и несёшь Божественные Тайны!» — и, выйдя на берег, попросила прочитать Символ веры и молитву Господню. По окончании молитвы я причастилась Пречистых и Животворящих Христовых Тайн и, вздохнув, со слезами воскликнула: «Ныне отпущаеши рабу Твою, Владыко, по глаголу Твоему, с миром, яко видеста очи мои спасение Твое» (Лк. 2:29–30).

Потом я сказала Зосиме: «Умоляю тебя, отче, не откажи исполнить ещё одно моё желание: теперь иди в свой монастырь, а на следующий год приходи к тому же ручью, где ты прежде беседовал со мной». Он просил меня вкусить принесённой им пищи. Я притронулась концами пальцев к пшенице, взяла три зерна и, поднеся их к устам, сказала: «Этого довольно: благодать пищи духовной, сохраняющей душу неосквернённой, насытит меня». Я снова осенила крестным знамением Иордан и, как прежде, перешла как посуху через реку.

Причастившись на берегу Иордана, я в один час достигла места своей кончины — того ручья, куда старец прошёл после двадцати дней трудного пути, — и предала душу Богу. Это было в месяце, по-египетски фармуфии, по-римски апреле, в первый день, в ночь спасительных Страстей Христовых, по причащении Божественных Тайн.

Как повествует житие, прошёл ещё год, и Зосима опять пошёл в пустыню. Достигнув места, где протекал ручей, он увидал к востоку преподобную, лежащую мёртвой; руки у неё были сложены, как подобает у лежащих во гробу, лицо обращено на восток. Он увидел у головы блаженной надпись, начертанную на земле: «Погреби, авва Зосима, на этом месте тело смиренной Марии, отдай прах праху. Моли Бога за меня, скончавшуюся в месяце, по-египетски фармуфии, по-римски апреле, в первый день, в ночь спасительных Страстей Христовых, по причащении Божественных Тайн».

Он взял брошенный в пустыне сук дерева и начал копать, но сухая земля не поддавалась усилиям старца. Внезапно, подняв глаза, он увидел огромного льва, стоявшего у тела преподобной и лизавшего её ноги. Зосима сказал зверю, что он стар и не может выкопать могилы: «Выкопай же ты когтями своими могилу, и я погребу тело преподобной». Лев передними лапами выкопал яму, достаточную для погребения. Старец покрыл тело землёй. Потом оба удалились: лев, тихий, как ягнёнок, вглубь пустыни, а Зосима — в свою обитель.

Пришедши в монастырь, он рассказал всем инокам о преподобной Марии, и все решили со страхом, верою и любовью почитать память преподобной и праздновать день её преставления. А святой Софроний, услышав рассказ, записал его.