Святитель Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский

Меня возрастила Антиохия Сирийская: я родился в этом городе. Родители мои, Секунд и Анфуса, принадлежали к лучшему антиохийскому обществу и исповедовали христианскую веру. Отец мой Секунд был воинским начальником и занимал почётную должность, но не мог иметь влияния на моё воспитание, ибо умер, когда я был ещё малолетним ребёнком. Все заботы легли на мать мою, благочестивую Анфусу: лишившись мужа в двадцать лет, она не пожелала выйти замуж вторично, но всецело посвятила себя моему воспитанию. От неё я и получил первые уроки в христианских истинах и благочестии.

Утвердив меня в вере, мать отдала меня софисту Ливанию и философу Андрагафию для изучения красноречия и философии. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, ещё не просвещённого святым крещением, которое по обычаю того времени принималось в зрелом возрасте, меня отправили в Афины для усовершенствования в красноречии и философии. Обучаясь там, я вскоре превзошёл премудростью своих сверстников и многих философов, ибо изучил все греческие книги и науки и сделался мудрым философом и красноречивым оратором.

В Афинах я имел в лице философа Анфимия весьма злобного противника себе. Завидуя моей доброй славе, он злословил меня, возбуждая против меня ненависть в других. Но я, при помощи Божией, посрамил своего противника и вместе с этим обратил многих ко Христу. Случилось это так: когда Анфимий в споре со мною стал произносить хульные слова на Господа нашего Иисуса Христа, на него внезапно напал нечистый дух и стал его мучить. Анфимий упал на землю, корчась и извиваясь всем телом и широко раскрывая рот, из которого текла пена. Видя это, все окружающие ужаснулись, и многие от страха убежали. Оставшиеся стали умолять меня простить и исцелить бесноватого.

Я отвечал: «Если он не покается и не уверует во Христа Бога, Которого хулил, то не исцелится». Анфимий немедленно воскликнул, что нет иного Бога, кроме Того, Которого исповедую я. Когда он произносил это, нечистый дух вышел из него, и Анфимий встал здоровым. Весь народ, видевший это чудо, взывал: «Велик Бог христианский!» Запретив Анфимию хулить Сына Божия и научив его истинной вере, я отослал его к епископу города Афин, и Анфимий принял от него со всем своим семейством святое крещение; вместе с ним уверовали и крестились также многие из почётных граждан.

Узнав, что через меня совершилось это обращение ко Христу эллинов, епископ решил поставить меня в священный сан и удержать в Афинах, чтобы после его смерти я принял архиерейскую кафедру. Уразумев это, я тайно удалился из Афин и пришёл в своё отечество Антиохию.

Друг мой Василий, уроженец той же Антиохии, с которым мы вместе учились у одних и тех же учителей, сам уже облёкшись в иноческий чин, советовал и мне избрать иноческую жизнь. Послушавшись его доброго совета, я пожелал немедленно удалиться в монастырь, но был удержан матерью. Узнав о моём намерении, она стала говорить мне со слезами: «Чадо! Недолго меня радовала совместная жизнь с твоим отцом, со смертью которого наступило твоё сиротство, а моё вдовство. Но никакое бедствие не могло принудить меня ко второму браку и к тому, чтобы ввести иного мужа в дом отца твоего. Итак, умоляю тебя, чадо, не повергни меня во вторичное вдовство, но дождись смерти моей. Когда похоронишь меня при костях отца твоего, тогда поступай, как пожелаешь».

Под влиянием этих просьб я решился до времени не уходить из дому; но, оставшись дома, переменил светлые одежды на убогие и стал вести отшельническую жизнь, проводя время в молитве и изучении слова Божия. В это время я сблизился с епископом Антиохийским Мелетием, который убедил меня поскорее принять крещение и, крестив, поставил церковным чтецом. В этой должности я пробыл три года. В сие время мать моя скончалась. Похоронив её, я немедленно раздал нуждающимся всё имущество, даровал свободу рабам и рабыням, а сам поселился в монастыре и стал иноком.

Дар учительства и благодать Святого Духа, которые я получил от Бога, были открыты одному иноку по имени Исихий, подвизавшемуся в нашей обители. Будучи стар годами и совершен в добродетелях, он имел дар прозорливости. В одну ночь, когда он не спал и молился, он был восхищен умом и увидел, как два благолепных мужа, одетые в белые одежды и сияющие, словно солнце, сошли с неба и вошли ко мне, когда я стоял на молитве. Один из них держал исписанный свиток, а другой — ключи.

Увидав их, я смутился и поспешил поклониться им до земли. Они же, взяв меня за руку, подняли меня со словами: «Уповай и не бойся!» Я спросил их: «Кто вы, господа мои?» Они отвечали: «Не бойся, муж желаний, новый Даниил, в которого, ради чистоты сердца, благоволил вселиться Дух Святой! Мы посланы к тебе Великим Учителем, Спасителем нашим Иисусом Христом». Один из них протянул мне свиток, говоря: «Возьми сей свиток из руки моей! Я Иоанн, возлежавший во время Тайной вечери на персях Господа». Другой подал мне ключи со словами: «Возьми сии ключи, ибо я Пётр, которому вверены ключи Царствия».

Я снова преклонил колена, говоря: «Кто я, грешный и последний из всех людей, чтобы взять на себя столь великое и страшное служение?» Но они подняли меня, говоря: «Мужайся, крепись и делай то, на что призывает тебя Господь наш Иисус Христос. За правду ты испытаешь многие бедствия и скорби, но перенеси их, как крепкий адамант, ибо таким путём наследуешь Царствие Божие». Сказав это, они осенили меня крестным знамением и удалились.

Богоугодно трудясь в монастыре, я сотворил в это время немало чудес. Один житель Антиохии, богатый и знатного рода, сильно страдал головною болью, так что у него выпал правый глаз и висел на щеке; раздав много имущества врачам, он не получил облегчения и пришёл ко мне в монастырь. Я сказал ему: «Такие болезни постигают людей за их грехи и маловерие; если ты веруешь всею душою, что Христос силен исцелить тебя, то увидишь славу Божию». Он ухватился за мою одежду и возложил её на больной глаз — болезнь тотчас прекратилась.

Также некто Архелай, старейшина города, страдавший проказою на лице, пришёл ко мне с просьбою об исцелении; я повелел ему омыть чело водою, которую пьёт братия в монастыре, — и он очистился от проказы и сам стал иноком. Слепой от рождения на один глаз инок Евклий получил зрение, лишь только я произнёс над ним: «Бог да исцелит тебя, брат». Кровоточивую женщину Христину я исцелил через мужа, повелев ей оставить жестокость к рабам, творить милостыню и хранить себя чистою в посте и молитве.

В то время недалеко от нашего монастыря появился свирепый лев, пожиравший людей и скот; никакое оружие не могло его одолеть. Я дал окрестным поселянам деревянный крест, повелев водрузить его на месте, откуда выходил зверь, — и по прошествии нескольких дней они нашли льва мёртвым у креста.

Я пробыл в монастыре четыре года. Затем, желая большего уединения, я тайно удалился в пустыню, нашёл там пещеру и пробыл в ней два года, живя в одиночестве. Истомлённый многотрудными подвигами и страдая от холода, я заболел так, что не мог уже заботиться о себе, и потому вынужден был возвратиться в Антиохию. Святейший патриарх Мелетий принял меня с радостью, дал мне помещение и в скором времени рукоположил меня в сан диакона. В этом служении я прожил шесть лет, украшая Церковь Божию добродетельною жизнью и душеполезными писаниями: «Книгою о девстве», словом «К молодой вдове» и защитительным словом о блаженном Вавиле.

В это время Мелетию нужно было отправиться в Константинополь для поставления в патриархи святого Григория Назианзина; вскоре после прибытия туда он скончался о Господе. Услыхав о смерти моего патриарха, я снова удалился в монастырь, в котором пребывал прежде, и, угождая Богу в безмолвии, пробыл там три года. Престол церкви Антиохийской в это время занял Флавиан.

Когда Флавиан однажды ночью стоял на молитве, ему явился Ангел Господень и повелел наутро прийти в монастырь, где я пребывал, и поставить меня во пресвитера, ибо я — избранный сосуд Божий. В то же самое время Ангел явился и мне, когда я совершал ночные молитвы, и повелел идти с Флавианом в город и принять от него посвящение. На другой день совершено было моё посвящение; когда патриарх возложил свою руку на мою главу, внезапно появился белый, сияющий голубь, летавший над моею головою. Патриарх и все находившиеся в храме долго дивились этому знамению, и слух о нём прошёл по всей Антиохии и Сирии.

В сане пресвитера я ещё с большею ревностью заботился о спасении душ человеческих: раз или два в неделю, а иногда и каждый день поучал народ в церкви, с амвона произнося проповеди. Свои проповеди я часто говорил изустно, без книги или тетради, чему весьма удивлялись жители Антиохии, ибо до этого времени никто не проповедовал Слово Божие без книги. Многие скорописцы записывали мои поучения на хартиях и передавали их другим.

Однажды некая женщина, слушая и не понимая сказанного мною, возвысила голос среди народа и сказала: «Духовный учитель, а лучше назову — Иоанн Златоуст, колодезь святого твоего учения глубок, а вервия ума нашего коротки и не могут достичь глубины его». Тогда многие из народа сказали: «Сам Бог устами женщины дал сие наименование Иоанну». С того времени и доныне Церковь сохранила за мною это имя.

Поучая жителей Антиохии вере и жизни христианской, я был для них утешителем и во дни общественных бедствий. Однажды в городе, вследствие наложения тяжкой подати, произошло народное возмущение: разъярённая чернь сбросила и разбила статуи императора и членов его семьи. Антиохийцы стали в ужасе ждать царского гнева. Флавиан отправился к императору ходатайствовать за город, а меня оставил утешать и врачевать страждущие души. Наступил Великий пост, и я ежедневно входил на амвон и обращался к народу со словом утешения и назидания, обличая пороки моих сограждан. Весть о помиловании была привезена Флавианом к самому дню Пасхи, и в первый день праздника я объявил народу благую весть, говоря: «Радуйтесь радостью духовною, благодарите Бога не только за прекращение бедствий, но и за то, что Он послал их».

В это время я творил и иные чудеса. Некая женщина, по имени Евклия, имела единственного сына, который заболел горячкою и был при смерти; я, взяв воды, трижды сотворил над нею знамение Креста во имя Святой Троицы и покропил больного — горячка тотчас прекратилась. Жена одного начальника крепости, приверженца маркионитской ереси, страдала лютым недугом; когда муж с женою присоединились к Православной Церкви, я повелел облить её водою, над которою Флавиан сотворил крестное знамение, — и она тотчас встала здоровою.

По смерти Константинопольского патриарха Нектария долго не могли найти человека, достойного престола. Тогда сообщили императору Аркадию обо мне, ибо слава обо мне распространилась повсюду, и царь послал к Флавиану грамоту с повелением отпустить меня в Константинополь. Народ Антиохийский, узнав об этом, собрался к церкви и не желал лишиться своего учителя; да и я сам не желал ехать, считая себя недостойным патриаршего сана. Тогда царь приказал областеначальнику Востока Астерию тайно увезти меня из Антиохии, что и было исполнено. Когда я приближался к Константинополю, мне навстречу вышел весь город; царь вместе с собором иерархов и народом встретил меня с честью, и все радовались моему возведению на патриарший престол. Возведён я был на престол двадцать шестого февраля.

Царь и все вельможи пришли ко мне, желая получить благословение. Сотворив молитву о царе и народе, я предложил душеполезное поучение, говоря ему: «Да знает твоё благочестие, что я не побоюсь, когда явится потребность, говорить наставления и обличения для пользы души твоей, подобно тому, как пророк Нафан не боялся обличать согрешения царя Давида». Когда я после этого беседовал со своею паствою, в народе оказался бесноватый, который в припадке бросился на землю; я повелел привести его, сотворил над ним крестное знамение и, изгнав нечистого духа, возвратил ему здравие. Царь и весь народ возрадовались и прославили Бога.

Приняв церковное управление, я стал ревностно пасти словесное стадо Христово, искореняя худые обычаи и насаждая чистоту нравов, любовь и милосердие. Имея попечение о немощных и убогих, я устроил множество больниц для странников и больных, снабжая их всем необходимым. Посылал я и опытных клириков утверждать Православие проповедью: до основания разорил идольские храмы в Финикии и обратил к вере кельтский народ, зараженный арианством, повелев пресвитерам обучиться их языку.

В Константинополе оставалось ещё много ариан. Я сказал царю: «Если бы кто вложил в твою корону простой, тёмный камень, не обесчестил ли бы он всей короны? Так обесчещен и этот город, имеющий в числе жителей неверных ариан». Царь повелел изгнать их из города; тогда впервые для торжественных ходов против арианских хулений были устроены кресты на древках, которые носили по городу вместе со святыми иконами, — так возникли крестные ходы. Воевода Гайна, варвар родом, державшийся ереси Ария, просил у царя храм для ариан; я напомнил ему, чем он был прежде и чем стал по милости царя, — и он более не просил о храме.

В уединённые часы, продолжая толковать Послания апостола Павла, я усомнился: угодно ли Богу моё разумение Писания? И вот прислуживавший мне Прокл трижды видел ночью, что некий старец, подобный образу апостола Павла на иконе в моей келье, стоя за моею спиною, тихо говорит мне на ухо. Уразумев, что это был сам апостол Павел, я пал на землю и долго молился, благодаря Бога.

Немало людей возненавидели меня за обличение неправды, и среди них — сама царица Евдоксия, ибо была она весьма сребролюбива. В Константинополе жил знатный муж Феодорик; царица, желая присвоить его имущество, велела ему дать взаймы часть богатства в казну. Я написал царице, умоляя не причинять ему обиды; Феодорик же, наученный мною о милостыне, сам пожертвовал своё богатство в церковную странноприимницу. Царица разгневалась, полагая, что я похитил это имущество для себя, и я отвечал ей письмом, что добровольно отказался от богатства своих родителей и ничего не взял у Феодорика.

Вдова Каллитропа была обижена областеначальником Павликием, отнявшим у неё пятьсот золотых, а после и самой царицей, отдавшей ей лишь малую часть отнятого. Придя ко мне, она поведала свою беду; я призвал Павликия в церковь и велел ему возвратить ей всё до последней златницы. Когда царица прислала воинов вывести его силою, им явился в церковных дверях Ангел Господень с обнажённым мечом; один из воинов, замахнувшийся на дверь, тотчас иссох рукою и исцелился, лишь омыв её в церковной умывальнице. Павликий отдал вдове золото.

Позднее царица отняла у вдовы Феогноста виноградник; я умолял её вернуть отнятое, называя её второю Иезавелью, если не оставит неправды, — и она с бесчестием изгнала меня из палаты. В праздник Воздвижения Честного Креста я повелел затворить пред царицею церковные двери, и она возвратилась посрамлённою, воспылав гневом.

Александрийский патриарх Феофил, издавна завидовавший моей славе, нашёл случай обвинить меня: я принял под свой покров иноков, изгнанных им из Египта без вины, и не отказал им в общении, доколе не рассужу дела соборно. Феофил, заручившись благосклонностью царицы, прибыл в Константинополь со многими епископами и составил собор в Халкидонском пригороде против меня. Я отвечал посланным от того сборища: «Не могу идти к явным врагам моим», и послал вместо себя епископов, но не был выслушан; собор осудил меня, не видя лица моего и не слыша голоса моего.

Царь, поверив неправедному собору, велел изгнать меня из церкви; я, боясь дать повод к иному обвинению, тайно отдался в руки воинов, и они отвезли меня в малой ладье в Пренет, что против Никомидии. Народ поднял великое волнение, многие были убиты и ранены; Феофил в страхе бежал в Александрию. В ту же ночь случилось сильное землетрясение, и дворец царицы поколебался; устрашённая, она умоляла царя вернуть меня. Уступая просьбам, я возвратился в Константинополь: весь город с зажжёнными свечами вышел мне навстречу, и я снова воссел на своём престоле, преподав людям мир.

Не прошло и двух месяцев, как вновь поднялась буря против меня. Царица поставила близ храма Святой Софии свою колонну, и вокруг неё происходили бесчинные ликования, заглушавшие церковное пение. Ревнуя об оскорблении святыни, я сказал в церкви: «Опять Иродиада беснуется, опять мятется, опять скачет и пляшет, опять главы Иоанновой ищет!» Враги мои донесли царице, что этими словами я сравнил её с Иродиадою, и она снова умолила царя созвать собор. Собравшиеся епископы, не находя иных обвинений, осудили меня на основании ветхих арианских постановлений за то, что я, быв низложен, самовольно вступил на престол прежде нового собора.

Когда наступил праздник Пасхи, царь по научению епископов повелел мне удалиться из церкви. Меня оставили под стражею в патриаршем доме, а с наступлением Пятидесятницы повели в изгнание. Воины, которым было приказано изнурить меня, сажали меня на неоседланного осла и быстро гнали животное, не давая ни покоя, ни пищи; нигде не позволяли мне войти в церковь. Из Кукуз, куда меня наконец привели, я писал епископу Кириаку: «Много горя испытали мы в дороге, но не сокрушаемся ни о чём; целые сонмы отцов и монахов выходили нам навстречу и рыдали, говоря друг другу: лучше было бы солнцу скрыть лучи свои, чем умолкнуть устам Иоанна». Оттуда царица повелела отправить меня ещё далее — в пустынный Пифиунт на берегу Понтийского моря.

Во время этого последнего пути, претерпевая жестокое обращение воинов, я и скончался. Незадолго до кончины, когда я по обычаю стоял ночью на молитве, мне явились святые апостолы Пётр и Иоанн и сказали: «Радуйся, добрый пастырь, крепкий страстотерпец; по прошествии немногих дней ты отойдёшь к Господу и будешь вечно блаженствовать с нами в Царствии Небесном». Достигнув Коман, где находится церковь святого мученика Василиска, я в ночь пред праздником Воздвижения Честного Креста увидел в видении самого мученика, сказавшего мне: «Брат Иоанн, мужайся! Ибо завтра мы будем вместе». Я упросил воинов пробыть у той церкви подольше, но они, отплыв, чудом снова пристали к тому же берегу; тогда я вошёл в церковь, причастился Пречистых Таин и, отдав спутникам последнее целование, со словами «Слава Богу за всё» предал дух свой Господу. Это было в самый день Воздвижения Честного Креста Господня.

Меня положили в той же церкви близ гроба мученика Василиска. Господь отмстил гонителям моим ещё на земле: они умирали в жестоких недугах, а царица Евдоксия, изъязвленная червями, скончалась в том недуге. После её смерти гроб её тридцать два года сотрясался, доколе не совершилось перенесение честных моих мощей из Коман в Константинополь. Так угас церковный светильник, так умолк голос, который называли не только сладкоглаголивым, но и Златоустым.

Уст твои́х, я́коже све́тлость огня́ возсия́вши благода́ть,/ вселе́нную просвети́:/ не сребролю́бия ми́рови сокро́вища сниска́,/ высоту́ нам смиренному́дрия показа́./ Но твои́ми словесы́ наказу́я, о́тче Иоа́нне Златоу́сте,// моли́ Сло́ва Христа́ Бо́га спасти́ся душа́м на́шим.