Меня, раба Божия Василия, возрастили в Каппадокийском городе Кесарии благородные и благочестивые родители, — во дни царствования императора Константина Великого. Отца моего звали также Василием, а мать — Еммелией. Первые семена благочестия были посеяны в душе моей благочестивой бабкою моею Макриною, которая в юности своей удостоилась слышать наставления из уст святого Григория Чудотворца, — и матерью моею, благочестивой Еммелией. Отец же наставлял меня не только в христианской вере, но учил и светским наукам, которые были ему хорошо известны, ибо сам он преподавал риторику, то есть ораторское искусство, и философию.
Когда мне было около четырнадцати лет, отец мой скончался, и я, осиротевший, два или три года провёл со своею бабкою Макриною, невдалеке от Неокесарии, близ реки Ириса, в загородном доме, которым она владела и который впоследствии был обращён в монастырь. Оттуда я часто ходил и в Кесарию, чтобы навещать свою мать, которая с прочими своими детьми жила в этом городе, откуда она была родом. По смерти Макрины я, на семнадцатом году жизни, снова поселился в Кесарии, чтобы заниматься в тамошних школах разными науками.
Благодаря остроте ума я скоро сравнялся в познаниях со своими учителями и, ища новых знаний, отправился в Константинополь, где в то время славился своим красноречием молодой софист Ливаний. Но и здесь я пробыл недолго и ушёл в Афины — город, бывший матерью всей эллинской премудрости. В Афинах я стал слушать уроки одного славного языческого учителя, по имени Еввула, посещая вместе с тем школы двоих других славных афинских учителей, Иберия и Проэресия. Мне известны были только две дороги в Афинах — одна, ведшая в церковь, а другая — в школу.
В Афинах я подружился с другим славным святителем — Григорием Богословом, также обучавшимся в то время в афинских школах. Мы, будучи похожи друг на друга по своему благонравию, кротости и целомудрию, так любили друг друга, как будто у нас была одна душа, — и эту взаимную любовь мы сохранили впоследствии навсегда. Я так увлечён был науками, что часто даже забывал, сидя за книгами, о необходимости принимать пищу; изучил грамматику, риторику, астрономию, философию, физику, медицину и естественные науки. Но все эти светские, земные науки не могли насытить мой ум, искавший высшего, небесного озарения, и, пробыв в Афинах около пяти лет, я почувствовал, что мирская наука не может дать мне твёрдой опоры в деле христианского усовершенствования.
Пробыв в Афинах около пяти лет и почувствовав, что мирская наука не даёт твёрдой опоры в деле христианского совершенствования, я пошёл в Египет, где процветала иноческая жизнь. У архимандрита Порфирия я нашёл большое собрание богословских творений, в изучении которых провёл целый год, упражняясь и в постнических подвигах, и наблюдал жизнь знаменитых подвижников — Пахомия, Макария старшего и Макария Александрийского, Пафнутия, Павла и других. Из Египта я отправился в Палестину, Сирию и Месопотамию, чтобы обозреть святые места.
На пути в Палестину я заходил в Афины и встретился со своим прежним наставником Еввулом, беседовавшим с философами за городскими стенами. Вступив в разговор, я разрешил затруднительный вопрос, и Еввул воскликнул: «Это — или какой-либо бог, или же Василий». Узнав меня, он привёл меня к себе, и мы три дня провели в беседе, почти не вкушая пищи. Он спросил, в чём существенное достоинство философии; я отвечал, что сущность философии в том, что она даёт человеку памятование о смерти. Я передал ему вкратце историю домостроительства нашего спасения, и он воскликнул: «Через тебя я верую в Единого Бога Отца Вседержителя», — и пожелал креститься.
Продав имение и раздав деньги нищим, мы пошли в Иерусалим и, обойдя все святые места, просили епископа Максима окрестить нас в Иордане. Когда я стоял на берегу, внезапно спала на нас огненная молния, и вышедший из неё голубь погрузился в Иордан и, всколыхнув воду, улетел на небо. Епископ облёк меня в одежду Христова воскресения; крестил он и Еввула, и помазал нас миром, и причастил Божественных Даров.
Возвратившись в святой град, мы с Еввулом пробыли там один год. Потом отправились в Антиохию, где я был поставлен архиепископом Мелетием в диакона и занимался изъяснением Писания. Немного времени спустя я ушёл с Еввулом в своё отечество, Каппадокию. Когда мы приближались к городу Кесарии, архиепископу Кесарии, Леонтию, было возвещено в сновидении о нашем прибытии и сказано, что я со временем буду архиепископом этого города. Он послал своего архидиакона и нескольких почётных клириков к восточным воротам города, повелев привести к нему с почётом двоих странников. Увидев нас, архиепископ удивился, ибо именно нас он видел в сновидении, и, узнав наши имена, повелел отвести нас в трапезу и угостить, а клиру рассказал о видении. Тогда клир единогласно сказал: «Так как за добродетельную жизнь твою Бог указал тебе наследника твоего престола, то поступи с ним как тебе угодно».
Архиепископ начал рассуждать со мною о Писании, желая узнать, насколько я понимаю его, и, дивясь глубине премудрости, оставил меня у себя, относясь ко мне с особым почтением. Я же, пребывая в Кесарии, вёл такую же жизнь, какой научился у подвижников в Египте, Палестине, Сирии и Месопотамии, и архиепископ Кесарии Евсевий поставил меня пресвитером и руководителем иноков в Кесарии. Но едва прошёл год моего пресвитерства, как епископ Евсевий начал, по немощи человеческой, завидовать и недоброжелательствовать мне. Узнав об этом и не желая быть предметом зависти, я ушёл в Понтийскую пустыню.
В Понтийской пустыне я удалился к реке Ирису, в местность, в которой прежде уединились моя мать Еммелия и сестра моя Макрина и которая им принадлежала; Макрина устроила тут монастырь. Вблизи него, при подошве высокой горы, покрытой частым лесом и орошаемой холодными и прозрачными водами, поселился я. Пустыня так была приятна мне своим невозмутимым безмолвием, что я предполагал окончить здесь дни свои. Я подвизался в крайнем лишении, имея для покрытия себя одну одежду — срачицу и мантию; носил и власяницу, но только ночью, чтобы её было не видно; питался хлебом и водою, приправляя эту скудную пищу солью и кореньями. Никогда не ходил я в баню и не зажигал огня.
Но жил я не для одного себя: я собрал в общежитие иноков; своими письмами привлёк к себе в пустыню и друга своего Григория. В своём уединении мы с Григорием всё делали вместе; вместе молились; оба оставили чтение мирских книг, за которыми прежде много тратили времени, и стали единственно заниматься Священным Писанием, читая сочинения предшествовавших нам отцов и писателей церковных, особенно Оригена. Здесь же мы, руководимые Святым Духом, написали уставы иноческого общежития, которыми иноки Восточной Церкви большею частью руководствуются и ныне. В отношении к жизни телесной мы находили удовольствие в терпении; работали своими руками, нося дрова, обтёсывая камни, сажая и поливая деревья, таская навоз, возя тяжести, так что мозоли на руках наших долго оставались. Жилище наше не имело ни кровли, ни ворот; никогда не было там ни огня, ни дыма.
Наступило время, когда мы с Григорием должны были покинуть пустыню, так как наши услуги были потребны для Церкви, которую в то время возмущали еретики. Григория взял к себе в Назианз отец его, человек уже старый; меня же уговорил возвратиться Евсевий, архиепископ Кесарийский, примирившийся со мною в письме и просивший помочь Церкви, на которую ополчились ариане. Видя такую нужду Церкви и предпочитая её пользе пустыннического жития, я оставил уединение и пришёл в Кесарию, где много потрудился, словами и сочинениями ограждая православную веру от ереси.
Когда преставился архиепископ Евсевий, предав дух свой Богу на моих руках, я был возведён на престол архиепископский и посвящён собором епископов. Среди тех епископов был и престарелый Григорий, отец Григория Назианзина; будучи слаб и утружден старостью, он повелел препроводить себя в Кесарию, чтобы убедить меня принять архиепископство и воспрепятствовать возведению на престол кого-либо из ариан. Я успешно правил Церковью Христовой; брата же своего, Петра, я посвятил в пресвитера, чтобы он помогал мне в трудах по делам Церкви, а впоследствии поставил его епископом города Севастии. В это время матерь наша, блаженная Еммелия, отошла к Господу, проживши более девяноста лет.
Спустя некоторое время я просил у Бога просветить мой разум, чтобы я мог совершать приношение бескровной жертвы Богу собственными словами, и чтобы для этого была ниспослана благодать Святого Духа. Через шесть дней, в седьмой, когда я, стоя пред престолом, начал совершать предложение хлеба и чаши, мне в видении явился Сам Господь с апостолами и сказал: «По просьбе твоей, уста твои пусть наполнятся хвалою, чтобы ты мог совершать бескровное служение, произнося свои молитвословия». После этого я начал говорить и записывать такие слова: «Да исполнятся уста мои хвалением, да воспою славу твою», «Господи Боже наш, создавай нас и введи в жизнь сию» и другие молитвы святой литургии. Еввул с высшими клириками увидели свет небесный, озарявший алтарь и меня, и неких светлых мужей в белых ризах, окружавших меня; они пришли в большой ужас и пали ниц, проливая слёзы и прославляя Бога.
Однажды, когда я совершал Божественную службу, некий еврей, желая узнать, в чём состоят святые Тайны, присоединился к верующим, как бы христианин, и увидел, что я держу в руках младенца и раздробляю его на части. Когда верующие стали причащаться, подошёл и он, и я подал ему, как и прочим, часть Святых Даров. Приняв их в руки, он увидел, что это была действительно плоть, а приступив к чаше, увидел, что в ней была действительно кровь. Уверовав, что христианское таинство есть действительно страшное и славное, он пошёл наутро ко мне и умолял удостоить его святого крещения. Я, воздав благодарение Богу, немедленно окрестил еврея со всем его семейством.
В то время, как я мужественно боролся в Кесарии Каппадокийской за святую веру Христову, царь Юлиан Отступник, богохульник и великий гонитель христиан, похвалявшийся тем, что погубит христиан, шёл войною на персов. Я тогда молился в церкви пред иконою Пресвятой Богородицы, у ног Которой было изображение и святого великомученика Меркурия в виде воина с копьём — Меркурий пострадал мученическою смертью в Кесарии Каппадокийской. Молился же я о том, чтобы Бог не попустил гонителю и губителю христиан Юлиану возвратиться живым с Персидской войны.
И вот я увидел, что образ святого Меркурия, стоявшего близ Пресвятой Богородицы, изменился, и изображение мученика на некоторое время стало невидимо. Спустя немного времени мученик снова показался, но с окровавленным копьём. В это самое время Юлиан был пронзён на Персидской войне святым мучеником Меркурием, посланным Пречистою Девою Богородицею погубить врага Божиего.
В то время, как я был епископом, Церковь Христову смущал царь Валент, ослеплённый арианской ересью; он, свергнув много православных епископов с их престолов, возвёл на их места ариан. Прибыв в Кесарию Каппадокийскую, он стал употреблять все меры к тому, чтобы склонить меня на сторону арианства. Епарх Модест призвал меня к себе и, не в силах склонить льстивыми обещаниями, начал с яростью грозить отнятием имущества, изгнанием и смертью. Я же на угрозы его отвечал: «Если ты отнимешь у меня имение, то и себя этим не обогатишь, и меня не сделаешь нищим… Ссылки нет для меня, потому что я не связан местом, и то место, на котором живу теперь, не моё, и всякое, куда меня ни сошлют, будет моё… А мучения что могут сделать мне? — я так слаб, что разве только первый удар будет для меня чувствителен. Смерть же для меня — благодеяние: она скорее приведёт меня к Богу». Изумлённый сими словами, Модест сказал: «Никто так дерзновенно не говорил со мною до этих пор!» — «Да, — отвечал я, — потому что тебе не случалось ранее говорить с епископом».
Донося царю о моей непреклонности, Модест сказал: «Побеждены мы, царь, настоятелем Церкви». Царь запретил тревожить меня, но, удалившись в Антиохию, снова осудил меня на изгнание; когда же он хотел подписать этот приговор, престол, на котором он сидел, закачался и сломалась трость, которою он должен был сделать подпись; взял он другую трость, но и с тою было то же, и с третьей тоже. Тогда у него задрожала рука, и страх напал на него; увидев в этом силу Божию, царь разорвал хартию.
По прошествии некоторого времени на место Модеста был поставлен епархом родственник царя, по имени Евсевий. В Кесарии в его время жила одна вдова, юная, богатая и очень красивая, по имени Вестиана, дочь Аракса, члена сената. Эту вдову епарх Евсевий хотел силою выдать замуж за одного сановника; она же, желая сохранить чистоту вдовства своего, не хотела выходить замуж. Узнав, что её хотят похитить силою, она убежала в церковь и припала к стопам моим. Я, приняв её под свою защиту, не хотел выдать её пришедшим за нею людям, а потом тайно отослал её в девичий монастырь, к сестре моей, преподобной Макрине.
Разгневанный епарх послал воинов взять ту вдову из церкви силою, а когда там она не была найдена, повелел искать её в моей опочивальне, думая, что я с греховным намерением скрыл её у себя. Не найдя её нигде, он призвал меня к себе и с великою яростью бранил меня, угрожая отдать на мучение, если я не выдам ему вдову. Но я показал себя готовым на муки: «Если ты повелишь строгать железом моё тело, — сказал я, — то этим уврачуешь мою печень, которая, как видишь, сильно беспокоит меня». В это время граждане, узнав о происшествии, устремились с оружием и дреколием ко дворцу епарха, намереваясь умертвить его за меня; и если бы я не успокоил народ, то епарх был бы убит. Он же, увидев такое возмущение народное, весьма испугался и отпустил меня невредимым и свободным.
Один православный сенатор, по имени Протерий, вознамерился отдать дочь свою на служение Богу в один из монастырей; дьявол же возбудил в одном рабе Протерия страсть к дочери господина своего. Раб пошёл к волшебнику, обещая золото за помощь; волшебник сказал: «Отречёшься ли ты от Христа своего и дашь ли в том расписку?» Раб согласился, написал отречение и ночью на языческом кладбище призвал бесов; они привели его к дьяволу, который, взяв расписку, послал бесов прелюбодеяния: они возбудили в девице такую сильную любовь к отроку, что она упала на землю и стала кричать отцу, чтобы он выдал её замуж за раба, иначе она умрёт. Отец, устрашённый, согласился.
Когда брак совершился, новобрачный не ходил в церковь и не причащался. Жена его, узнав правду, чрезвычайно опечалилась и пришла ко мне. Я призвал мужа; он со слезами признался во всём и сказал, что хочет обратиться к Господу, но не может, ибо дал расписку, что отрекается от Христа. Я сказал: «Не скорби о сём, ибо Бог человеколюбив и принимает кающихся», — и запер его в комнате при церкви, заповедав непрестанно молиться. На сороковой день он сказал мне, что видел меня во сне борющимся за него и одолевающим дьявола.
Наутро мы вели его в церковь, воспевая псалмы; дьявол невидимо пытался вырвать юношу из моих рук и возопил: «Обижаешь ты меня, Василий!» Я сказал народу: «Поднимите руки ваши горе́ и взывайте: Господи, помилуй!» И вот расписка юноши на глазах у всех принеслась по воздуху прямо в мои руки. Я тотчас разорвал её пред всеми и, введя юношу в церковь, причастил его Божественными Тайнами и возвратил жене его.
В городе Никее однажды остановился нечестивый царь, и ариане просили его изгнать из соборной церкви православных, а церковь отдать их сборищу. Царь так и сделал и отправился в Царьград. Когда всё общество православных было погружено в печаль, я пришёл в Никею; паства пришла ко мне с воплями и рыданиями. Утешив их, я тотчас пошёл к царю в Константинополь и сказал: «И могущество царя любит суд» (Пс. 98:4). Зачем же ты, царь, произнёс несправедливый приговор, изгнав православных из святой церкви? Царь сказал: «Ты снова стал оскорблять меня, Василий!» Я ответил: «За правду мне и умереть хорошо». Царь сказал: «Поди и разбери дело их; впрочем суди так, чтобы не оказаться помощником своих единоверцев». — «Если я рассужу несправедливо, — отвечал я, — то пошли и меня в заточение, единоверцев же моих изгони, а церковь отдай арианам».
Взяв указ, я возвратился в Никею и предложил запечатать церковь печатями обеих сторон: сперва ариане пусть помолятся три дня и три ночи, и если двери откроются сами собою, церковь будет навеки их; если нет, мы помолимся ночь и пойдём с литиею. Ариане, помолившись три дня, ушли со стыдом: двери не открылись. Собрав православных, я совершил бдение и утром пошёл со всеми к запечатанной церкви. Осенив двери крестным знамением, я сказал: «Благословен Бог христианский всегда, ныне и присно и во веки веков». Когда народ воскликнул «Аминь», сотряслась земля, расселись печати, и врата открылись, как бы от сильного ветра. Я вошёл в церковь с православными и, совершив службу, отпустил народ с радостью. Множество ариан, увидев чудо, присоединились к православным.
Однажды пред судом моим оклеветан был брат мой, епископ Севастийский Пётр: говорили, что он будто бы продолжает жить с женою своею, которую оставил пред посвящением в епископы. Услышав о сём, я сказал: «Хорошо, что вы мне об этом сказали; я пойду с вами вместе и обличу его». Когда я подходил к городу Севастии, Пётр духом узнал о моём пришествии, ибо и он был исполнен Духа Божиего и жил с мнимою женою своею не как с женою, а как с сестрою, целомудренно. Он вышел мне навстречу на восемь поприщ и, увидев меня с большим числом спутников, улыбнулся и сказал: «Брат, как бы на разбойника ты выступил против меня?» Дав друг другу целование о Господе, мы вошли в город и, помолившись в церкви святых сорока мучеников, пришли в епископский дом.
Я сказал Петру: «Прошу тебя, брат, ночуй в эту ночь с женой твоей в церкви». Когда наступила ночь, и Пётр почивал в церкви с женой своей, там находился и я с пятью добродетельными мужами. Около полуночи я спросил их, что они видят над братом моим и над невесткою моею; они же сказали: «Видим Ангелов Божиих, обвевающих их и намащающих ароматами их непорочное ложе». Наутро я повелел народу собраться в церковь и принести жаровню с горящими угольями. Я сказал: «Простри, честная невестка моя, свою одежду», — и когда она сделала это, повелел держащим жаровню положить ей в одежду горящих углей; она держала их, пока я не сказал ей перестать. То же сделал и брат мой Пётр со своею фелонью. Когда они долгое время держали горящие уголья в одеждах своих и не потерпели от этого никакого вреда, народ, видевший это, дивился и прославлял Бога.
В Кесарии жил один еврей, по имени Иосиф, столь искусный во врачевании, что по движению крови в жилах определял день и час смерти больного. Провидя будущее его обращение ко Христу, я любил его и уговаривал принять святое крещение, но он отказывался: «В какой вере родился я, в той хочу и умереть». Я сказал ему: «Поверь мне, что ни я, ни ты не умрём, пока ты не родишься от воды и Духа».
Когда наступило время моего преставления, я заболел и призвал Иосифа, как бы нуждаясь в его врачебной помощи. Осмотрев меня, он сказал домашним: «Приготовьте всё к погребению, ибо с минуты на минуту нужно ожидать его смерти». Я же сказал: «Ты не знаешь, что говоришь!» Он отвечал: «Поверь мне, владыка, что смерть твоя наступит ещё до захода солнца». Я спросил, что он сделает, если доживу до утра; он поклялся исполнить моё желание. Тогда я стал молиться Богу, чтобы Он продолжил жизнь мою до утра для спасения его души, — и получил просимое.
Наутро, увидев меня живым, Иосиф пал мне в ноги и сказал: «Велик Бог христианский, и нет другого Бога, кроме Него! Повели преподать мне святое крещение, а также и всему дому моему». Я сказал: «Я крещу тебя сам своими руками!» И вошёл в церковь и пред лицом всего народа окрестил еврея и всю семью его; я нарёк ему имя Иоанн и причастил его Божественных Таин, сам совершив в тот день литургию. Оставаясь в церкви до девятого часа, я стал благодарить Бога, и, когда ещё слово благодарения было на устах моих, предал душу свою в руки Божии в первый день января. Иудеи стремились ко гробу моему; архиереи погребли честные мощи мои в церкви святого мученика Евпсихия.
Во всю зе́млю изы́де веща́ние твое́,/ я́ко прие́мшую сло́во твое́,/ и́мже боголе́пно научи́л еси́,/ естество́ су́щих уясни́л еси́,/ челове́ческия обы́чаи украси́л еси́,/ ца́рское свя́щение, о́тче преподо́бне,/ моли́ Христа́ Бо́га// спасти́ся душа́м на́шим.
