Я родом из Египта. Родители мои были люди благородные и известные своим христианским благочестием; меня они воспитали так, чтобы я не знал никого другого, кроме них и своего дома.
Придя в отроческий возраст, я не спешил ни приниматься за науки, ни сближаться с другими отроками, но, оставаясь в своём доме, хранил чистоту сердца и стремился к преуспеянию в благочестии. Не предавался я забавам отроческого возраста, но любил ходить вместе с родителями в храм Божий и, слушая там чтения из Божественных книг, старался извлекать отсюда всю возможную для себя пользу и жить именно так, как они учили. Не просил я у старших сладкой пищи, как это свойственно детям, и вообще не обращал на пищу много внимания, довольствуясь всегда тем, что мне давали.
Когда мне было около двадцати лет, родители мои умерли, и я остался с малолетнею сестрою; я первоначально заботился о доме и о должном воспитании сестры.
Часто, по своему обыкновению, посещая храм, я слышал из читаемых там Божественных книг, как апостолы, оставив всё, последовали за Спасителем, и как, по свидетельству книги Деяний Апостольских, многие из христиан продавали своё имущество и полагали цену проданного к ногам апостолов для раздачи нуждающимся. Я размышлял о том, как тверда была вера этих людей и какая великая награда уготована им на небесах.
С такими мыслями я пришёл однажды в храм и здесь вдруг снова услышал слова Христа, сказанные к богатому юноше: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф.19:21). Я принял это за напоминание свыше, — как бы Христос сказал эти слова лично мне самому, — и тотчас по выходе из храма продал своё имущество, а вырученные через продажу большие деньги раздал нищим, оставив лишь незначительную часть их для своей слабой и малолетней сестры.
Было у меня триста очень хороших и обильных плодами финиковых пальм, и я подарил их соседям, чтобы освободить и себя и сестру от всяких забот о них.
Когда вскоре после этого я вновь пришёл в храм и услышал слова Господа в Евангелии: «не заботьтесь о завтрашнем дне» (Мф.6:34), — тотчас же вышел вон и раздал нуждающимся и остальную часть имущества.
Не желая более проживать в своём дому, я поручил сестру верным и известным мне девственницам, посвятившим себя на служение Жениху — Христу, чтобы она воспитывалась среди них примером их жизни; сам же начал вести суровую и строгую подвижническую жизнь. В то время в Египте было ещё мало монастырей, и пустынножительство было ещё не распространено; но всякий, кто желал служить Христу и спасаться, упражнялся в добродетели, уединившись где-либо вблизи своего селения.
В недальнем расстоянии от моего селения проживал один старец, который с молодых лет предавался в уединении иноческим подвигам. Повидавшись с ним и получив для души пользу от этого, я начал подражать ему и также искать уединения в различных местах поблизости от своего селения. Если и после этого доводилось мне слышать о каком-либо отшельнике, я, подобно благоразумной пчеле, отправлялся искать его и не возвращался назад, пока не находил отыскиваемого и через свидание и беседу с ним не извлекал, подобно тому как пчела извлекает мёд, — некоторой пользы для себя.
Таковы были первые мои подвиги; преуспевая в них, я всё более и более укреплял свои помыслы в добром направлении. Вместе с этим я снискивал себе пропитание трудом своих рук, помня слова Писания: «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Фес.3:10). На вырученные от продажи своих изделий деньги я покупал хлеб и питал голодных; душа моя была в постоянном молитвенном общении с Богом, так как я знал из Писания, что молиться нужно непрестанно (1 Фес.5:17).
Чтение Священного Писания я выслушивал с таким глубоким вниманием, что не забывал из читаемого решительно ничего, и, при строгом соблюдении всех заповедей Господних, память стала заменять мне самые священные книги.
Так я жил, и меня любили все братья, к которым я приходил, чтобы получить от них душевную пользу, и, пребывая в подчинении у них, поучиться от них добродетели — какою кто преимущественно отличался: одному я старался подражать в воздержании, другому в бодрости, тому — в кротости, другому в неусыпности, иному — во внимательности к читаемому; у одного я учился подвигам поста, у другого дивился лежанию на голой земле, прославлял смирение одного, терпение другого. Приобретя общую всех их любовь и от всех получив для себя пользу, я возвращался к себе в келью и там, размышляя о всём виденном, старался усвоить и совместить в себе добродетели всех.
Когда я так преуспевал и укреплялся в добре, враг христианского имени — дьявол, будучи не в силах видеть такие добродетели во мне, восстал против меня со своим древним коварством, пытаясь отклонить меня через обольщение от добрых намерений. Он приводил мне на память мысль о проданном имуществе, о необеспеченности сестры, о величии рода, о суетной мирской славе, об удовольствии от различной пищи.
Когда же дьявол увидел себя побеждённым через молитвы мои к Богу, терпение и веру, то обратился к обычным в юношеском возрасте искушениям: начал смущать меня ночными мечтаниями, страхом и привидениями. Он влагал мне нечистые помыслы — я прогонял их непрерывною молитвою; принимал ночью образ прекрасной женщины, пытаясь возбудить во мне страсть, но я погашал её мыслью о геенском неугасающем огне.
Потом он явился мне видимо — в образе чёрного и страшного отрока, который с плачем говорил человеческим голосом: «Многих я ввёл в искушение, многих обольстил, но теперь через твои подвиги побеждён». — «Кто ты?» — спросил я. «Я соблазнитель на блуд, — отвечал он, — многоразличными хитростями стараюсь склонить на этот грех всех юношей, почему и называюсь духом блуда»: я — тот, за кого пророк Осия укоряет падших: «дух блуда ввел их в заблуждение» (Ос.4:12).
Услышав это, я возблагодарил Господа и с ещё большею безбоязненностью сказал врагу: «Во многом ты посрамлен, во многом пристыжен; теперь я уже и не опасаюсь более тебя: Господь мне помощник — буду смотреть на врагов моих» (Пс.117:7). От этих слов привидение тотчас бесследно исчезло.
Но и после этой первой победы я не пришёл в нерадение о себе, ибо у диавола после одного поражения не ослабели ещё силы: он «ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет.5:8). Я отправился к находившимся недалеко от селения гробницам, упросив прежде одного из знакомых, чтобы он приносил мне в известные дни пищу. Он запер меня в одной из таких гробниц, и там, в уединении, я предавался безмолвию.
Видя это, диавол убоялся, что я вооружусь против него пустынническим подвигом: собрав демонов, он, по попущению Божию, подверг меня таким ужасным побоям, что я лежал после недвижимым и безгласным; причинённые мне мучения превосходили всякие человеческие страдания.
Спустя несколько дней ко мне пришёл упомянутый знакомый мой, неся обычную пищу. Открыв двери и увидя меня замертво лежащим на земле, он поднял меня и принёс в своё селение. Но в полночь, когда все крепко заснули от утомления, я стал приходить понемногу в себя; заметив, что не спит лишь тот, кто принёс меня сюда, я попросил его, чтобы он, не будя никого, отнёс меня на прежнее место, — что и было исполнено, и я снова стал жить в уединении.
Не имея сил, по причине ран, стоять на ногах, я молился лежа ниц и после молитвы громко воскликнул: «Бесы! Вот я, Антоний, здесь. Не избегаю я борьбы с вами; знайте, что если сделаете что-либо и большее прежнего, ничто не может отлучить меня от любви ко Христу». И пел я тогда: «Если ополчится против меня полк, не убоится сердце моё» (Пс.26:3).
Ненавистник добра, удивляясь, что я осмелился возвратиться сюда после таких побоев, сзывает своих бесов и с яростью говорит им: «Нам не удалось победить его ни духом блудодеяния, ни телесными ранами, — вооружитесь же каждый на ещё более сильную и упорную борьбу с ним». И вдруг раздался такой гром, что место это поколебалось в самом основании, и стены распались; и тотчас сюда ворвалось и заполнило моё жилище множество демонов, явившихся в виде призраков львов, волков, аспидов, змей, скорпионов, рысей и медведей, и каждый обнаруживал свою ярость соответственным его виду способом.
Поражаемый и терзаемый ими, я переносил мучительнейшие страдания, но не впал в страх и сохранил бодрость и ясность ума, говоря им: «Если бы у вас было сколько-нибудь силы, то для борьбы со мной достаточно было бы и одного из вас, но так как Господь отнял у вас силу, то вы и пытаетесь устрашить своею многочисленностью. Знамение креста и вера в Бога служат для нас неодолимой стеной отражения».
Подняв кверху свой взор, я увидел, что свод гробницы раскрылся надо мной и ко мне нисходит, рассевая тьму, светлый луч. С появлением света демонов не осталось ни одного, телесная боль мгновенно утихла. Я воскликнул тогда: «Где был Ты, милосердный Иисусе? Где был Ты и почему с самого начала не явился исцелить мои раны?» И был ко мне голос: «Антоний! Я был здесь, но ждал, желая видеть твоё мужество; теперь же, после того как ты твёрдо выдержал борьбу, Я буду всегда помогать тебе и прославлю тебя во всём мире». Было мне тогда тридцать пять лет.
После этого я пошёл к прежнему старцу, у которого искал руководства в самом начале, и стал упрашивать его пойти и поселиться вместе со мной в пустыне, в каком-либо малодоступном месте. Когда старец отказался — и по причине старости, и по причине новизны такого образа подвижничества, — я бесстрашно отправился один в далёкий путь к неизвестной среди монахов горе в пустыне.
Но враг, не прекращая искушать меня и желая воспрепятствовать исполнению моего намерения, бросил на пути моём серебряное блюдо, чтобы искусить меня сребролюбием. Увидев блюдо, я понял коварство врага и приостановился несколько в размышлении, говоря себе: «Откуда быть этому блюду в пустыне? Здесь нет даже ни одного человеческого следа; это твоя, дьявол, хитрость, но не воспрепятствуешь этим моему намерению: серебро твоё да будет в погибель с тобою» (Деян.8:20). И лишь только я проговорил это, блюдо мгновенно исчезло, как рассевается дым от огня.
В другой раз после этого я увидел золото, в большом количестве лежавшее на моей дороге. Я быстро перепрыгнул через него, как через какой-нибудь огонь, и поспешил в пустыню.
Перейдя реку, я нашёл в горе какое-то пустое огороженное место, которое по причине давнего запустения было полно разного рода ядовитых гадов и змей. Я поселился здесь, и всё множество скорпионов, как бы гонимое кем, тотчас же разбежалось. Заложив камнями вход и принеся с собою хлеба на шесть месяцев, — поскольку запасать его было в обычае у фивян, у которых он нередко не портился в течение целого года, — и имея внутри ограды немного воды, я стал там жить в полном уединении, отшельником, никогда сам не выходя вон и к себе никого не принимая. Лишь два раза в год я принимал через кровлю хлеб, приносимый мне другом, которого я ранее просил об этом; но с приносившим я не говорил ни слова.
В такой непрерывной борьбе с бесами и в таком уединении вдали от людей я прожил целых двадцать лет. Когда же наступило время потрудиться не для своего только спасения, но и на пользу другим, к жилищу моему собралось много лиц, желавших подражать моей подвижнической жизни, и они насильно разломали вход в моё жилище. Увидев, что лицо у меня светло и телом я здоров, они удивлялись, как после таких постов и подвигов и после такой борьбы с бесами я не изменился ни лицом, ни телом. С этого времени сделался я и для других наставником, пастырем, учителем подвижнической жизни и вождём на пути к небу.
Однажды братия, собравшись, стали просить меня дать им устав иноческой жизни. Я отвечал им, возвысив голос: для научения исполнению заповедей Божиих совершенно достаточно и Божественных Писаний; однако нельзя не считать делом весьма добрым и хорошим, если братия взаимно утешают друг друга словами. Открывайте мне, говорил я, как дети отцу, то, что знаете, я же, как детям, буду сообщать вам то, что узнал из продолжительного опыта.
О жизни вечной я учил так: в этой настоящей жизни цена покупаемой вещи бывает равна тому, чего она стоит, и не более того получает продавец. Но обетование вечной жизни приобретается за слишком малую цену: оно подаётся нам за жизнь кратковременную, о которой написано: «Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет; и самая лучшая пора их — труд и болезнь» (Пс.89:10). Если бы мы даже прожили, трудясь на служении Богу, восемьдесят или сто лет, всё же в будущей жизни нам предстоит воцариться не на какое-либо ограниченное время, но на веки веков, — и не землю получим в обладание, но небо.
Пусть никто из отрекшихся от мира не думает о себе, что он оставил нечто великое, потому что, по сравнению с небесными благами, вся земля ничтожна и мала. И ещё говорил я братии: если бы кто и не захотел расставаться со своими богатствами, всё же смерть насильно разлучит его с ними; так почему же нам самим не сделать того же добровольно ради добродетели?
Самим Богом указано нам с неослабным вниманием следить за тем, что происходит у нас в душе, потому что есть у нас очень хитрые в борьбе враги — разумею демонов. Прежде всего мы должны твёрдо помнить то, что Бог не виновник зла, и что демоны сделались злыми не по Его воле: как созданные благим Богом, они первоначально были добрыми духами, но за самопревозношение были низринуты с неба на землю. Хитро изменяя способы борьбы, они, если не могут прельстить человека помыслами, пытаются обольстить или запугать его призраками, принимая образ то женщины, то скорпиона, то великана.
Однажды я видел дьявола в образе необычайного великана, который осмелился сказать о себе: «Я — Божия сила и премудрость», — и обратился ко мне: «Проси у меня, Антоний, чего хочешь, и я дам тебе». Я же в ответ плюнул ему в уста и, вооружившись Христовым именем, устремился на него, и великан тотчас растаял и исчез у меня в руках.
Когда я постился, он явился мне под видом чернеца, который принёс хлебов и уговаривал меня поесть: «Сделай же некоторое послабление своему телу». Но я понял, что это коварное обольщение лукавого змея, и, обратившись к своему обыкновенному оружию — знамению Креста Христова, — увидел, как он превратился в струю дыма и исчез через окно.
Однажды демон постучался в ворота монастыря. Выйдя вон, я увидел пред собой огромного великана и спросил: «Кто ты?» Он отвечал: «Я — сатана… не слышал ли ты из Писания, что у врага совсем не стало оружия, и города Ты разрушил» (Пс.9:7). Вот я уже лишён всякого места в мире, все народы исповедуют имя Христово, пустыни наполнились монахами.
Я задумал идти в Верхнюю Фиваиду, где никому не был бы известным. Взяв хлеба, я сел на берегу реки, поджидая корабля. Вдруг я услышал голос свыше: «Антоний! Куда и зачем ты идёшь?» Я отвечал: «Люди не дают мне здесь покоя, потому решил я отправиться в Верхнюю Фиваиду». — «Если пойдёшь в Фиваиду, — продолжал голос, — в ещё большей степени должен будешь претерпевать те же затруднения; если же хочешь подвизаться в строгом уединении, ступай теперь во внутреннюю пустыню». Голос указал мне на сарацин, шедших этою дорогою в Египет для торговли.
Проведя три дня и три ночи вместе с ними в пути, я встретил весьма высокую гору, из-под которой истекал источник хорошей воды, а вокруг росли дикие финиковые пальмы. Место это понравилось мне, как будто было указано Самим Богом. Сарацины, видя мою подвижническую жизнь, стали приносить мне хлебов; я же, взрыхлив небольшой участок земли, посеял зёрна и с того времени уже каждый год имел свой хлеб.
Однажды пришёл ко мне с бесноватою дочерью военачальник Мартиниан. Он стал стучаться и умолять меня выйти помолиться о его страждущей дочери. Я, не отпирая дверей, выглянул сверху и сказал: «Зачем ты обращаешься к моей помощи? Я смертен, как и ты, одинаково мы оба немощны по природе. Если веруешь во Христа, Которому я служу, то ступай, помолись по своей вере Богу, и дочь твоя выздоровеет». Мартиниан уверовал, призвал имя Христово и пошёл домой с тотчас же исцелившейся дочерью.
Когда возникло жестокое гонение на Церковь Христову со стороны нечестивого царя Максимиана, и святых мучеников повели в Александрию, последовал за жертвами Христовыми и я, оставив для этого свой монастырь: «Пойдём, — говорил я, — и мы на светлый пир наших братьев, чтобы или и самим удостоиться того же, или видеть других подвизающимися». Я открыто обнаруживал свою преданность святым мученикам, прислуживал им в оковах, сопровождал их на суд и не скрывал, что я христианин; но никто не осмелился поднять на меня руку.
Однажды, сидя среди братии за работой, я был как бы в состоянии восхищения и горько плакал. Братия упросили меня сказать, что я вижу. «Неизъяснимое бедствие надвигается на Церковь Христову, — отвечал я, — видел я алтарь храма Господня, и в нём множество лошаков, которые, окружив святой престол, яростно ниспровергают всё, что стоит на нём; и слышал я голос, который говорил: „Осквернён будет жертвенник Мой!“» Видение это сбылось через два года, когда открылось жестокое арианское гонение: церкви Божии были разграблены, священные сосуды осквернены.
В то время военачальник Валакий нещадно преследовал христиан. Я послал к нему письмо: «Вижу идущий на тебя гнев Божий. Перестань преследовать христиан, и тогда приближающаяся к тебе погибель удалится». Нечестивец, прочитав письмо, только посмеялся над ним. На пятый день после этого кони, на которых он ехал вместе с начальником египетским Несторием, начали играть под ними, и конь, на котором сидел Несторий, неожиданно схватил зубами Валакия, сбросив его на землю; на третий день он испустил свою нечестивую душу.
Я имел обыкновение спускаться с вершины горы к жившим при её подошве братьям и посещать их. В одно из таких посещений я сказал им о приближении своей смерти: «В последний раз пришёл я к вам, чада мои; видеть вас я больше уже не надеюсь в этой жизни, и пора уже мне разрешиться от этой жизни и почить, так как я прожил уже сто пять лет». При этих словах братия предались глубокой скорби и плакали, целуя меня, как бы уже уходящего из мира; но я не согласился остаться с ними и, простившись, ушёл на вершину горы, в своё излюбленное жилище.
Через несколько месяцев я тяжко захворал. Подозвав к себе двух иноков, подвизавшихся вместе со мной в течение последних пятнадцати лет, я сказал им: «Чада мои! Как написано, „я отхожу в путь всей земли“ (3 Цар.2:2), меня зовёт к Себе Господь, и я надеюсь вкусить небесных благ. Не позволяйте никому переносить в Египет моих останков; сами похороните меня в земле, и пусть никто, кроме вас, не знает могилы, где будет похоронено моё тело. Разделите мои одежды так: милоть и изветшавшую нижнюю одежду, на которой лежу, отдайте епископу Афанасию, другую милоть отдайте епископу Серапиону, власяницу же возьмите себе. Прощайте, мои милые дети! Антоний уходит, и его уже не будет более с вами в этой жизни».
Когда после этих слов ученики, прощаясь, поцеловали меня, я простёр ноги и с тихой радостью на лице, взирая на пришедших за моей душой Ангелов, как на друзей своих, умер и приложился к святым отцам. Ученики мои, согласно завещанию моему, облачив тело, предали его земле, и, кроме них, никто до этих пор не знает о месте погребения моём.